Девушка висела на серебряных цепях, дыбой служила старая электролебедка. Светлое платье Киры было все испятнано кровью. Рядом стоял легкий манипуляционный столик на колесиках, на нем лежали изогнутые блестящие инструменты самого мерзкого вида и предназначения. Сервировочный столик на пиршестве смерти. «Молот ведьм» в действии!
Возле пыточной столпились монахи-воины. Все в черных плащах с глубокими капюшонами, лиц не видно. И у всех на поясе — крестообразные серебряные кинжалы. Вот один из них поднял кинжал над головой и начал читать нараспев — заунывно и монотонно:
— Нет! Не трогайте ее!!! — мой крик был полон боли, отчаянья и ярости.
Фигура в черном балахоне, воздевшая жертвенный кинжал, повернулась ко мне черным провалом капюшона. Все остальные — тоже. Кинжалы они оставили в ножнах, зато из-под балахонов появились крупнокалиберные автоматические пистолеты. Что ж — прогресс не чужд даже консервативной католической церкви.
Главный «балахон» опустил кинжал и положил его на «сервировочный столик». Потом медленно откинул черный капюшон.
Седоволосый.
Не скажу, что это явилось для меня неожиданностью. И он тоже не удивился. Все такой же сухощавый, подтянутый, с короткой армейской стрижкой и бесстрастным взглядом серых глаз. В руке он сжимал «Кольт». Я вспомнил, как бесстрастно он укладывал из него атакующих вампиров. Так же бесстрастно он пристрелит меня, а потом — Киру.
— Глупец! Она — монстр, исчадие ада! И мы можем лишь только проявить великое милосердие к ее черной душе!
— Она гораздо более человечна, чем все вы. Эта девушка — простая студентка, которая оказалась не в том месте и не в то время.
— Все уже не важно.
— Важно!
— Ты! Человечишка! Букашка, да знаешь ли ты, меж какими жерновами ты сейчас есть! — от волнения акцент седоволосого стал заметнее. — Новый Папа Римский издал буллу, согласно которой все упыри должны быть уничтожены, особенно здесь — в восточных землях язычников, противных католической вере! И я, протопресвитер Станислав Елецких, возглавлю силы Его Святейшества в новом Крестовом походе на Восток.
— Приходили тут одни — в Ладожском озере купаться… Зимой… Эта земля — наша! Я за нее проливал кровь! И люди эти тоже наши! — мне уже порядком надоели эти пафосные речи. Я привык действовать, а не говорить.
— Подожди, безумец. Может, хоть это тебя вразумит…
Вперед вышел еще один монах-воин в черном балахоне и медленно снял глубокий капюшон. Старый знакомый — это его я оперировал в том домике, в Петродворце. Именно с него началась вся эта мерзкая история на лютеранском кладбище. Сука… Если бы не он, то не погнался бы за мной тот упырь и не вцепился бы клыками в горло Кире. Простой девчонке, студентке филфака, которая просто припозднилась домой…
— Ты спас мне жизнь, — сказал монах.
— А теперь жалею об этом.
Я упал на колено, держа «Хеклер-Кох» с глушителем обеими руками. Первые несколько пуль попали монаху лицо и грудь, испятнав его красным. Лицо превратилось в сгусток крови. Черт! Не люблю портить свою работу, но вот — пришлось. Монах осел на пол бесформенным черным мешком.
Я продолжал методично расстреливать вооруженных до зубов штурмовиков в бронежилетах. Два выстрела — одного из «охотников» отшвырнуло прочь с кровавым месивом вместо головы. Второго — переломило пополам. Суммарный удар десятка пуль весом девять граммов в тампаковой оболочке, разогнанных до двухсот сорока метров в секунду, накоротке разворотил бронежилет, а за ним — и грудную клетку, переломив вдобавок еще и позвоночник. От мощнейшего удара обломки ребер проткнули легкие и сердце, разорвали аорту и другие крупные сосуды. Кровь хлынула из «охотника», как из зарезанной свиньи.
