Все в камере было блеклым. Любой предмет, если взять его в руки и рассмотреть поближе, имел свой цвет. Но со стороны все сливалось в одну выцветшую серую массу.
Единственным ярким пятном была моя оранжевая униформа. Но даже этот цвет казался тусклым и грязным. Он годился лишь для того, чтобы выставить напоказ мою виновность.
И я действительно был виновен.
Мы стояли и смотрели, как взрывается Седьмой уровень. Это длилось довольно долго.
Кто-то в ужасе закричал. Уже потом, посмотрев записи с камер, я обнаружил, что это был я сам – первый, кто подал голос… Собственно, вот как все было:
Бентли: Управитель?
Я: Да?
Бентли: Упра… простите… Управитель. Сэр. По закону я обязана…
Я: Да. Продолжай.
Бентли: Управитель, по закону я обязана заключить вас под стражу. Необходимо провести расследование по поводу… по поводу…
Я: Массового убийства. Ведь именно это слово здесь уместно, так?
Бентли: По поводу смерти тех, кто находился на борту Седьмого уровня.
Я: Да. Да. Прости. Простите меня… Что я натворил? Это все я виноват.
Бентли: Управитель, я обязана напомнить, что в этом помещении ведется видеонаблюдение, и подобные заявления не…
Я: Да, да. Прошу прощения. Можно мне сесть?
Бентли: Боюсь, что нет. Вам требуется адвокат, Управитель?
Я: Наверное, тебе уже не стоит звать меня Управителем.
Бентли: Хорошо, сэр. Караульный, поместить Обвиняемого в камеру. У нас… у нас сейчас много свободных мест.
Никаких следов того, что здесь еще недавно жил кто-то другой, в камере не было – Караульный все тщательно вымыл и прибрал. Но это не особенно утешало – отчаяние и безнадежность прежнего жильца буквально витали в воздухе, заполняя и без того тесную комнату. Для моего собственного отчаяния едва хватало места.
Время от времени приходил Караульный и вел меня на допрос. Я потерял счет времени. Как долго я уже пробыл взаперти – несколько минут, несколько дней? Это не имело значения. Я начал замечать, что свет тускнеет, а в комнате становится душно. Я спрашивал, удалось ли им починить систему, но никто мне не отвечал. Никто вообще не обращал на меня внимания. Впрочем, что тут странного, я ведь больше не Управитель.
Лафкардио примкнул к тем заключенным, что решили остаться. Когда-то он был деканом юридического факультета в Университете, поэтому я попросил его выступить в роли моего адвоката. Из лазарета Лафкардио привели в камеру для допросов на встречу со мной. После пожара он все еще хрипел.
По закону разговоры обвиняемого с адвокатом приватны и не записываются. Вот протокол:
Я: Спасибо, что пришел, Лафкардио.
Лафкардио: Пожалуйста, Управитель, зовите меня 327-й.
Я: Я больше не Управитель.
Лафкардио: Да, я знаю.
Я: Ты можешь обращаться ко мне по имени. Я уже давно его не слышал.
Лафкардио: Ничего, сэр, меня и так вполне устраивает.
Я: Ты знаешь, в чем меня обвиняют?
Лафкардио: В том, что вы каким-то образом причастны к разрушению Седьмого уровня и гибели всех, кто был на борту.
Я: Это просто ужасно, я… если подумать… Это была идея 428-го…
Лафкардио: Вы пытаетесь обвинить в произошедшем 428-го?
Я: Нет, нет, конечно, нет. Просто… В общем, я сожалею. Очень сожалею о случившемся. Но я хотел как лучше. Ты ведь это понимаешь?
Лафкардио: Я понимаю, что вам так кажется.
Я: Нам нужно с этим разобраться. Нам с тобой. Да, система повреждена. Но 428-й был прав – здесь происходит что-то еще. Бентли правильно поступила, что попросила меня уйти с должности на время разбирательства, но мы с тобой должны все разрешить немедленно. Я обязан как можно скорее выяснить, что здесь творится.
Лафкардио: Ясно. То есть после всего, что случилось, вы собираетесь вернуться на пост Управителя? Думаете, это хорошая мысль?
Я: Ну, теоретически – нет… Но Тюрьме нужен Управитель. Больше, чем когда-либо прежде.
Лафкардио: И им должны стать вы?
Я: Ну… да. Да. Поэтому ты нужен мне в роли адвоката. Ты можешь мне помочь. Можешь ведь?
Лафкардио: Боюсь, я вынужден отказаться.
Я: Что?
Лафкардио: Я вынужден отказаться.
Я: Но ведь… ты ведь понимаешь… все это – случайность. Я не виноват. Я не виновен! Ты нужен мне!
Лафкардио: Это только ваша версия.
Я: Но ведь… Лафкардио, я…
Лафкардио: 327-й, пожалуйста.
Я: Ладно, черт побери, 327-й. Мы ведь друзья. Так ведь, 327-й?
Лафкардио: Друзья?
Я: Да!
Лафкардио: Я бы скорее назвал своим другом Доктора. Вас – нет. Хорошего дня.
Я: Лафкардио!
(Лафкардио встает.)
Я: Прости меня за все, пожалуйста. И за книги тоже.
(Лафкардио уходит.)
Не знаю, сколько времени прошло с тех пор до судебного слушания. Может, не больше пары минут. Все было довольно просто: Бентли сидела напротив меня, по обе стороны от нее – по стражу, а за моей спиной – двое Караульных. Оказавшись рядом с ними, я осознал, насколько Караульные пугающе пусты, невыразительны. Когда они выпускают антенну, невозможно догадаться, хотят ли они выстрелить или схватить, покормить или сделать укол. Когда один из них приблизился ко мне, я вздрогнул.
Бентли зачитала всё вслух. Все обвинения.
