В конце дня вдруг резко похолодало и на несколько минут появилось малокровное зимнее солнце. Покатилось по крышам, зацепилось за антенну, немного повисело, провалилось в щель между домами, но продолжало светить еще некоторое время, отражаясь в стеклах верхних этажей, потом мигнуло, потухло и ушло до утра, уступив место свету люстр и торшеров за шторами и тонкими кружевными гардинами. Как по команде за окнами замелькали тени, черные, одинаковые, сменяющие друг друга, словно персонажи ежедневно разыгрываемого спектакля. Солнце еще немного посуфлировало им из-за горизонта, зевнуло и угасло окончательно, а через пару часов его сменил холодный и равнодушный полумесяц. У него работы немного: подыграть больному, подсказать засидевшемуся студенту, а в основном – просто подглядывать в окна, за которыми крепко спят уставшие за день актеры.
Доктор Н. не любила выбирать арбузы, зато, профессионально оценив и огладив круглые зеленые бока, могла почти безошибочно назвать вес. За годы работы акушером она научилась определять вес ребенка с точностью до пятидесяти граммов, а длину – до сантиметров. Покупатели арбузов обычно искали сухие хвостики, изображая знатоков, стучали по полосатому шару, выбирая более спелый. Доктор Н. машинально выискивала длинный сочный хвостик – сухой и ломкий напоминал ей больную пуповину, обезвоженного морщинистого младенца, которого надо срочно доставать путем кесарева сечения вне зависимости от срока беременности. Она и резать арбуз толком не умела – на автомате делала разрез поперек, как при кесаревом сечении. Потом сконфуженно отдавала нож покатывающемуся от смеха мужу.
Ее часто спрашивали, сколько младенцев она приняла за свою жизнь.
– Я не помню, – виновато отвечала она.
Многие принимали это за кокетство, а она и правда не могла точно ответить на этот вопрос. Приблизительно посчитать, конечно, всегда можно. Только вот всех ли надо учитывать? Считать ли тех, которые оказывались в ее руках мучнисто-белыми, с вялыми безжизненными ножками и ручками? Она передавала их педиатру или акушерке и машинально заканчивала свою работу, отключившись от реальности, только вслушиваясь, не раздастся ли за спиной долгожданный крик. И когда сзади после возни, постукиваний, похлопываний наконец, всхлипнув, заходился в первом требовательном вопле новорожденный, она облегченно вздыхала и уже весело успокаивала уставшую и зареванную роженицу.
А бывало, что прямо в родильном зале и не удавалось оживить. Тогда младенца укладывали в кувез, а то и интубировали на месте и увозили поспешно, не глядя друг на друга, а доктор Н. оставалась наедине с убитой горем матерью, болью, кровью и слезами, уговаривая и утешая. Но тут еще оставалась надежда, педиатры в роддоме свое дело знали очень хорошо и смертельные случаи были редкостью, хотя последствия асфиксии для ребенка могли оказаться необратимыми.
Самым страшным было другое – когда вся команда в родилке знала, что принимает мертвый плод. Знала это и роженица. Когда привозили беременную, переставшую чувствовать движение плода, у доктора самой чуть не останавливалось сердце. Иногда она сразу находила сердцебиение и с прояснившимся взглядом объясняла, что ребенок просто уснул:
– Все хорошо! Вы, мамаша, не беспокойтесь, отдыхайте, пейте воды побольше.
И беременная, еще не отойдя от испуга, со слезами на глазах послушно улыбалась и кивала.
Но случалось и по-другому. Доктор переставляла трубку по выпуклому животу в надежде услышать пусть глухой, но стук. Хотя уже знала, что – всё, продолжала машинально двигать рукой вправо и влево, вверх и вниз, чтобы оттянуть момент, когда придется посмотреть в глаза окаменевшей от ужаса женщине и сказать самые страшные слова, которые только может услышать мать. К счастью, это бывало нечасто, но доктор Н. помнила каждый раз.
Много было всего: и кровотечения в родах, когда не удавалось спасти мать, и инфекции, и гипертонические кризы. Все помнила доктор Нуреева Галия Хакимовна, врач первой категории, заведующая роддомом номер два, которая за свою жизнь так и не научилась выбирать арбузы.
Роддом был маленький, двухэтажный и напоминал уютную земскую больничку. Это уже потом отстроили на его месте шикарное, напичканное современными приборами платное учреждение. А пока неприметное здание стояло в ста метрах от дороги, утопая в зелени густых тополей, слегка приглушавших женские вопли, крик новорожденных и отборный мат рожениц и персонала.
Кстати, по сравнению с другими, роддом был очень чистенький, ухоженный. Один на весь район, так что везли отовсюду.
В предродовых лежали всего по нескольку человек – не то что в тех зоопарках, где орут двадцать женщин разом и не хватает рук, чтобы принимать роды. Все чин чинарем: и обматерят, и роды примут в индивидуальном порядке.
Там же, только на другом этаже были местный абортарий и гинекологическое отделение. Но туда я не рвалась.
