Толпа текла мимо него, густая и мутная. Иногда он вдруг выхватывал чье-то лицо. Проскользнула девушка, которая читала, судя по обложке, медицинский учебник, он еще ее запомнил по брезгливому выражению лица. Парень, бросив рюкзак под скамейку, зачем-то рвал на нем рубашку, больно давил на ребра и, кажется, опять что-то кричал.
Некоторые останавливались, пытаясь помочь. Кто-то приложил к губам старика бутылку с водой, но жидкость стекала по щеке, не проникая через плотно сжатые зубы.
Люди звали врача. Но то ли никого не было, то ли никто не останавливался. Брезгливая девушка на секунду притормозила у эскалатора, но даже не обернулась. «Я же еще не настоящий врач», – подумала она и ступила на уходящую вверх гусеницу.
Старик лежал на скамейке, неловко подогнув ноги, он еще дышал, но женщина с сумкой качала головой, глядя на него. Она каждый день видела, как уходят люди, и понимала, что такое редкое дыхание – это начало конца. Юноша в наушниках еще пытался неловко делать искусственное дыхание и массаж сердца, все нажимал и нажимал на бесстыдно оголенную грудь, покрытую седыми волосами. В этой старческой наготе было что-то унизительное.
На мгновение старик открыл глаза. Как ни странно, боль начала отступать, пришли онемение и покой. И вдруг среди чьих-то ног он ясно увидел Рекса. Тот стоял и пристально смотрел на хозяина, потом отступил на шаг и обернулся, как будто зовя за собой.
Старик хотел сказать, что не может идти, но почувствовал, как его что-то поднимает и он даже не бежит, а летит за собакой. Все быстрее, быстрее парили они и наконец очутились на радуге. Едва касаясь ее, освобожденные от боли и страданий, старик и его пес вместе ушли в вечность.
Старенькая нянечка сидела на топчане в больничном коридоре и, чтобы скоротать ночные часы, вязала. На этаже наконец все угомонились, прекратились стоны, крики, жалобы, беготня. Больница дремала в эти предутренние часы.
Спицы стучали друг о друга. Одна, две, три петельки. Рядок лицевыми, рядок изнаночными, нитка белая, нитка красная. Ажурное разноцветное вязаное полотно мягкими складками собиралось на коленях. Цвет холодный, цвет теплый, все переплетается в целое, как судьба. Как неоновый холодный свет операционной и теплое одеяло, которое вяжет нянечка, тоже вершительница судьб, потому что от ее заботливых рук зависит чья-то жизнь. Щелк-щелк, как часы, она отстукивает время до утра, когда из больницы потянутся те, кто отработал смену, а на их место придут новые, отдохнувшие и не очень. Они толкаются в метро и автобусах, легонько ударяются друг о друга, как спицы, иногда даже не замечая, что оставляют за собой след – то ли цельное полотно, то ли плотно затянувшийся не к месту узел. А то и сплетут такую паутину, из какой сами не смогут выбраться.
Казалось, что нянечка живет в больнице, – никто не знал, есть ли у нее дом и семья. Главный врач оформила ей две ставки, а работала нянечка на все четыре. Каждую ночь надо было убрать два этажа: вымыть палаты, вынести утки и судна, перестелить белье лежачим, а то и закрыть глаза умершему.
Только в отделе кадров знали, как ее настоящее имя. Долгое время все звали ее просто Панкратовной. А после того, как кто-то из родственников попытался выведать, что последним сказал умирающий, а она только покачала головой, с легкой руки интернов ее переименовали в Гиппократовну, хранящую тайны больных.
Сейчас она держала за руку старушку из седьмой, пыталась покормить, а та только кривила рот и отворачивалась.
– Отходит, грешная! – вздохнула соседка.
Нянечка пожевала губами, наклонилась и что-то зашептала – то ли уговаривала, то ли читала молитву. Лицо умирающей просветлело, пальцы перестали судорожно цепляться за простыню, тощая грудь в свободной больничной сорочке дрогнула, опустилась, снова приподнялась, остановилась на полпути и замерла в последнем полувздохе. Нянечка положила на еще теплый лоб прохладную ладонь, закрыла глаза несчастной и позвала дежурного.
Молодой реаниматолог констатировал смерть, распорядился отправить тело в морг и пошел в ординаторскую оформлять посмертный эпикриз. А нянечка собрала нехитрые пожитки старушки, сложила в мешок. Может, кто и спросит. Хотя и знала, что никто к покойной не приходил – то ли одинокая она была, то ли брошенная.
Закончив, Гиппократовна села у кровати умершей с вязаньем. То ли нервы успокаивала, то ли вплетала новую нитку в пестрое полотно. Никто не видел ни одной готовой вещи, никто не знал, что она вяжет – то ли сплетает судьбы, то ли подводит итог, плотно затягивая, как неумолимая смерть, последний узелок, чтобы тайн, охраняемых Гиппократовной, не узнал никто и никогда.
