Почти бездыханного, с полным ртом слизи его безжалостно перевернули вверх ногами, встряхнули и стали шлепать по спинке. Этот звук был особенно громким в звенящей напряженной тишине палаты. В рот засунули что-то противное, похожее на резиновую лягушку, да еще и стали довольно больно ей жамкать, продвигая ее все глубже и глубже, прямо внутрь горла. И от такой бесцеремонности ребенок, срыгнув оставшуюся в дыхательных путях жижу, обиженно заорал. Стало весело и шумно, а он невидяще озирался, чмокал губами. Трубку, через которую бесперебойно доставлялись питье и еда, зачем-то сразу перерезали, и она болталась у него между ножек, пустая, жалкая и совершенно бесполезная. Ребенок завопил еще громче, и тогда его приблизили к чему-то большому, белому и теплому. Он сразу узнал голос, и даже прикосновение рук показалось знакомым. Его подложили к мягкому сосуду с розовой пупочкой на конце. Ребенок чмокнул губами и инстинктивно схватил пупочку. Во рту сделалось сладко и вкусно, хотелось еще, младенец схватился за сосуд, но, увы, он был пуст. Ребенок опять заплакал. Тогда его взяли на руки, отнесли под теплую лампу, помыли, туго завернули и положили на знакомое теплое тело. И вдруг прямо ему на лицо что-то капнуло, он обрадовался, но капля оказалась соленой и невкусной. Наконец ребенок все-таки нащупал знакомую пупочку, опять присосался к ней и спокойно уснул.
В этот раз опять удалось обойтись без операции.
В родильном зале радостно суетились и гудели медсестры, нянечки, только старый Косырев сидел на маленькой табуретке и вытирал пот. Теперь стерильность была уже не важна. Все закончилось благополучно, хотя уже готовили операционную для кесарева, когда поняли, что ребенок застрял в канале и появились тревожные сигналы асфиксии и слабости родовой деятельности. Даже вызвали Нурееву.
– Ловко ты наложил вакуум! – похвалила старшая операционная сестра. – Скажи честно, не хотелось Косыреву возиться с кесаревым, а?
Сергей Миронович только пожал плечами.
– Опять течет! – ворчала санитарка и затыкала раковину пеленкой. – Где он запропастился, слесарь этот?
Слесарь Снесарев тоже был личностью легендарной. Он жил прямо в роддоме, в подсобке. А поскольку роддом был старый, и все время что-то ломалось, то слесаря вызывали в родильную и предродовую чуть ли не чаще, чем врача. Бывали даже курьезные случаи, когда ему приходилось срочно что-то чинить, а роженица уже находилась в зале. Для стерильности Снесарева одевали в халат, шапочку и бахилы. Роженицы с изумлением провожали глазами «врача», который уверенно шел к раковине, доставал разводной ключ и начинал ковыряться в системе. Потом так же молча, собрав инструменты, уходил.
Так и сейчас: роженицу увезли, ребенка после вакуумных родов забрали на обследование педиатры, нянечка еще не успела отмыть пол от крови и околоплодных вод, а слесарь уже прочищал засорившееся колено в раковине и, как всегда, ворчал по поводу старых ржавых труб.
– Снесареву – слесарево, а Косыреву – кесарево, – устало сказал доктор Косырев и пошел в ординаторскую писать карточку.
Новоиспеченная злокачественная клетка ехидно озиралась по сторонам и потирала пульсирующие щупальца цитоплазмы. Когда-то она была такой же, как все, послушно делилась и образовывала дочерние клетки, похожие друг на друга, словно две капли воды, наделенные одинаковыми функциями и даже с примерно одинаковым сроком жизни.
Но в этот день под влиянием то ли вируса, то ли избытка радиации клетка неожиданно для самой себя начала бешено делиться, хаотично тасуя нуклеотиды, превращаясь в хищную пиранью, сжирающую окружающие здоровые ткани. Ее соседки с ужасом смотрели, как клетка увеличивается в размерах и, легко разрушая защитную оболочку, безжалостно поглощает их внутренности. Они пытались сопротивляться, захлопывая поры мембран, как ворота крепости перед осадой неприятеля, но сдавали позиции под мощным напором патогенных веществ. Понимая, что их сопротивление скоро будет сломлено и им не сдержать врага, оставшиеся в живых здоровые клетки стали посылать организму сигналы SOS.
