– Один раз – это один раз.
Жан-Батист не сразу нашелся с ответом.
– Это ты сейчас говоришь
– Наверно, и то, и другое, и третье понемногу. Я отправил ее в кафе на углу.
– Рад за тебя.
– Надеешься увидеть, как я лишусь лицензии?
– Ерунда. Тебе только пальцем погрозят, да и то если только кто-то нажалуется. Полагаю, ты не занимался с ней сексом на полу своего кабинета во время того единственного освидетельствования.
– Это точно.
– Плохо. Она привлекательная женщина. К тому же умная и сексапильная. Насколько она не в себе?
– Не знаю. У нее провалы в памяти и как минимум одна альтернативная личность…
– Вот как, – сказал Жан-Батист. Он говорил тоном человека, с нежностью вспоминающего некие иные эпохи.
Шансу был известен свойственный собеседнику скепсис, но ему не хотелось спорить. К тому же его собственные взгляды на вопрос были не слишком ясны даже ему самому.
– Она до сих пор пребывает в очень напряженных отношениях, связанных с насилием, – сказал он. – В очень деструктивных отношениях. Если бы она могла освободиться…
– Этот другой может и уйти.
Шанс пожал плечами.
– А может и нет.
– А может и нет, – согласился Шанс.
– И ты пытаешься помочь.
– Вроде того.
– Ну, – сказал он, – вы как Орфей и Эвридика в холодном сером городе. И кто станет тебя винить? Я, к примеру, целиком за.
– Целиком за что?
– Ой, да ладно тебе. Женщина тобой увлечена. Это ясно как день. И ты увлечен ею. Как давно у тебя был секс?
Сейчас, когда Люси ушла, их было тут всего двое – лишь они вдвоем да пресловутые модели Жана-Батиста. На фотографии, которую француз только что принес, был мужчина, вероятно, не старше семидесяти лет, по-видимому страдавший болезнью Альцгеймера или какой-то иной формой деменции. Мужчина был одет в нечто, похожее на большой матерчатый подгузник, и ленту через грудь с надписью «КАПИТАН АМЕРИКА» жирными буквами. Он стоял на простом деревянном стуле перед длинным пустым столом, словно намереваясь повеситься в какой-то общественной столовой. В первую очередь внимание приковывал блеск в глазах старика на фотографии, одновременно сумасшедших и горящих сурово и непреклонно, иначе и не скажешь.
– Осознание того, что твоя смерть близка, дает определенную свободу от условностей, – говорил тем временем Жан-Батист. Шанс глаз не сводил с новой фотографии и мужчины на стуле. – Последние деяния человека… особенно без утешения загробной жизнью…
– Раньше мне казалось, что ты не из тех, кто верит в последние деяния, – перебил француза Шанс. – Я думал, это одна из твоих фишек.
– Я сейчас говорю с тобой откровенно. Нет никаких воплощений в следующей жизни. Ты – лишь тот, кто есть сейчас. И тебе приходится думать, говоря в терминах Ницше, о вечном возвращении.
Шанс с трудом оторвал взгляд от портрета слабоумного.
– Дженис Сильвер считает, что у нее может быть пограничное расстройство.
– Да, ну… как обычно. Я уверен, она-то знает. А ты что думаешь?
– Я не знаю.
– Конечно, не знаешь. А кто вообще знает? Но все не так плохо.
Шанс лишь посмотрел на него.
– У нее
Шанс еще раз посмотрел на старика в подгузнике, Капитана Америку, по-новому осмысливая работу друга.
– Так вот что он делает?
– О, в этом нет никакого сомнения.
– Так это ищешь… в каждом из них. – Взгляд скользнул к столь любимой Люси старой даме в индейском головном уборе.
– Эту искру, да… ее самоочевидность. Непоколебимость, говоря другими словами.
– А как ты отличаешь непоколебимость от обыкновенного безумия?
– Ах, – сказал Жан-Батист, воодушевляясь, – в ней живет история, мой друг. Но пусть судят те, кто смотрит на мои работы, я оставляю это им. Честно говоря, суждения других не слишком меня интересуют. Я ищу свет, будто мотылек – свое чертово пламя, изредка делаю вылазки в мир живых, а сейчас и то через рассказы людей – вот все, что мне остается, и я рассчитываю, что ты мне с этим поможешь.
Вопреки всему, Шанс улыбнулся. Ничего не мог с собой поделать. Если детали – то, что нужно Жану-Батисту… у Шанса они есть.
