– Я сейчас как флотоводец Ушаков перед сражением у острова Фидониси, – сказал профессор, усаживаясь в кресло напротив девушки. – Слишком уж велики шансы противника и мало, очень мало шансов для победы.
– Товарищ полковник, вы победите. Обязательно победите! Должны победить.
– Одной уверенности, Джульетточка, увы, мало.
– Но про вас говорят, что вы «бог окулистики».
– Бог. Богу легко. Предполагается, что он сидит высоко, где-то там, куда не достигают страсти и боли человеческие. Ой, девочка, богу хорошо, он все знает наперед. А я вот сейчас не знаю, не ведаю. – Профессор волновался, и потому волжское, круглое «О» особенно выделялось в его речи. – Таких операций не только мне, но и никому, наверное, не доводилось проводить. И вот в иной час думаю, не отказаться ли, пока не поздно. Неудача в моем возрасте – незаживающая рана. У молодого рана быстро затягивается, а у меня будет кровоточить до гроба. Стоит ли рисковать?
– Товарищ полковник, миленький, умоляю, вы же знаете, что с ним было там, во Львове, вам же товарищ подполковник Щербина писал про люминал.
– Я очень к вам обоим привязался. Вы удивительная пара. Ромео и Джульетта Отечественной войны. Но ведь вы знаете, чем закончился их роман.
– Знаю, только что прочитали. Пусть и так кончится, но вы от нас не отказывайтесь… Мамочки-тетечки, ну как мне вас уговорить? Я готова, ну на все готова…
О том, как происходил этот разговор, как девушке удалось заставить ученого бросить вызов львовскому коллеге и пойти на почти безнадежную операцию, Мечетный узнает лишь много лет спустя. Тогда он узнал лишь о финале этого ночного разговора. Утром Анюта объявила, что его берут на операцию, что операция будет в четырнадцать ноль-ноль и что ее будет делать
В положенный срок профессор явился в палату в сопровождении стаи ассистентов, сам проверил пульс у больного, измерил давление.
– В операционную! – скомандовал он, и из слова этого явственнее, чем всегда, выкатились округлые нижневолжские «О».
Операция шла под местной анестезией. Мечетный слышал все, что происходило. Сомнения и колебания, которые Анюта услышала в ночном разговоре, исчезли, по-видимому, не оставив и следа. Уверенно, даже воинственно звучал бас профессора. Короткие слова летели, как полководческие команды на поле боя:
– Поднять стол… Свет, точнее свет… Лупу…
«Зачем ему лупа?» – подумал Мечетный, отчетливо слышавший все, что происходило вокруг. И тяжелое дыхание оперирующего, и позвякивание инструментов, и незнакомые слова: векорасширитель… Пинцет… Не тот, для роговицы… Ножницы роговичные… И наконец, сложное слово «криоэкстректор».
«Что это такое криоэкстректор?» – думал Мечетный, стараясь отвлечься от происходящего. Особых ощущений он не испытывал. Боль была тупая, приглушенная. Но вот звуки, улавливаемые обостренным слухом, пугали. Тяжело дышал профессор. Точно нес какую-то тяжесть. Слышно было, как нервно переступает он с ноги на ногу, как все чаще раздается команда: «Сестра, уберите пот с лица».
Операция шла уже третий час.
– Гарпун! – скомандовал наконец профессор, скомандовал властно, резко, но его точно из глубины кувшина исторгающийся голос явно дрожал от усталости.
«Гарпун… Какой гарпун? Зачем здесь, в операционной, гарпун?» – думал Мечетный, отвлекая себя от тревожной мысли, рожденной сознанием, что вот сейчас решается, видеть ему или не видеть, вернуться в строй нормальных людей или навсегда остаться калекой. Отгоняя от себя страх за исход операции, он старался думать о мелочах: что такое гарпун, что значит копье, крючок.
Время от времени профессор спрашивал:
– Как себя чувствуете?
– Нормально.
– Что испытываете? Болит?
– Терпимо.
– Если очень больно, скажите.
– Скажу.
И опять сквозь вязкий полусон звучали непонятные слова: векорасширитель… криоэкстректор… гарпун. Скоро ли это кончится?
Кончилось через три с лишним часа.
– Ух! – раздалось наконец. – Воды… Нет, простой… Терпеть не могу эту газированную дрянь!
Тяжелые, медленные глотки.
– У вас, Виталий Аркадьевич, вся спина черная.
– Еще бы… тремя потами омылся… Ну, друг капитан, задали вы мне работенку. Как себя чувствуете?
– Нормально.
– А я вот нет. Я подняться с табуретки боюсь. Ноги подламываются. Такая операция не жук на палочке. – На этот раз голос был слабым.
– Товарищ профессор, ну как, есть надежда?
– Надежда? Что значит надежда? Абстрактное понятие. Могу только сказать, как тот древний римлянин: я сделал, что мог, пусть больше сделают могущие… А надеяться, капитан, всегда надо надеяться на лучшее. Вот когда ваш глаз, который я, можно сказать, из лоскутьев сшил, увидит свет, в тот день старику Преображенскому можно будет вручить медаль за отвагу. – И распорядился: – Увезите больного.
Каталка мягко поскрипывала. Ее вывезли в коридор. Тут к поскрипыванию ее колес приобщились легкие шаги Анюты. Она шла рядом, шла молча. Но на своих руках, лежащих поверх одеяла, Мечетный чувствовал тепло ее ладони.
