У меня даже колени похолодели. Ну вот, и обвинение готово: оставалась у немцев, водила дела с штадткомендатурой, знакома с комендантом.
– Да нет же, нет! – закричала я. – Ланская свидетельница. Просто она затащила меня к нему поскорее оформить «аусвайсы».
Потом мы сидели с Иваном Аристарховичем на клеенчатом диванчике в уголке приемного покоя. Он был все такой же встопорщенный, смятенный, испуганный.
– А меня вот вербовали. Этот комендант и еще там какой-то маленький, похожий на суслика в пенсне. Сначала заговорили о наседкинских домах, мельнице. Вон куда метнули… Дескать, вас большевики обобрали, избирательных прав лишили. А потом… кхе-кхе… потом… кхе-кхе… – От волнения он прямо давился этим кхеканьем. – Потом предложили стать заместителем бургомистра по здравоохранению и санитарии… Вон как! Ваш род, мол, в городе помнят и уважают… Род! Видали! По-ихнему вышло, раз батька твой четверть века назад мукой торговал, так я родину продавать буду. Кхе-кхе-кхе…
Старик опять захлебнулся в кхекании.
– Отказались?
– Ну, а как же… Так и сказал: «Русская совесть не товар, господа хорошие. Она не продавалась, не продается и продаваться не будет…» Но немцы – черт с ними! Откуда им историю нашу знать. Ведь и наш-то один человек, вы его не знаете и знать вам его не надо, тоже говорит иди, мол, Иван Аристархович, делай вид, что им служишь. Для дела, мол, для победы нужно. Для победы? Жизнь отдать для победы – это одно. А имя, честь – другое. Это они видали? – И он показал большой волосатый кукиш, не поймешь уже и кому.
Иван Аристархович всегда у нас воплощенное спокойствие. Никогда таким я его не видела. Яростно дергая кончики моржовых усов, он совал их в рот, покусывал и все не мог успокоиться.
– Заместитель бургомистра. Этого самого подлеца Севки Раздольского, вон чей заместитель. Ну-ну… Дожил. Всю жизнь мне перемололи папашины мельницы…
Старик кипятился до самой двери, пока я его провожала. Волнение его передалось мне, и, чтобы успокоиться, я прошлась по палатам. Тут обычная жизнь: в углу, расположившись возле гладильной доски, выздоравливающие грохотали костяшками, забивая козла: из-за ширмы Сухохлебова доносились голоса Стальки и Домки – там возились с елочными украшениями. Антонина – на дежурстве – тихонько напевала свои частушки…
Мой госпиталь, мои раненые. Свои. Мне среди них легко. Но все-таки почему на мне лежит какая-то тень недоверия? Даже вот в последнем разговоре Иван Аристархович сказал: «Вы его не знаете, да и знать вам его не надо». И не назвал имени. Тут, где-то рядом, идет какая-то скрытая от меня жизнь, действуют таинственные силы, о которых мне, оказывается, и знать не положено… Нет, хватит с меня этого комплекса неполноценности. Сегодня я ему так и скажу.
Дождалась, когда уснули ребята. Затих госпиталь. Тетя Феня сменила Антонину на санитарном посту, принялась нашептывать свои молитвы. Но по расплывчатому световому пятну на потолке я знала – картонная плошка еще светится за ширмой у Сухохлебова. Вот сейчас и поговорим. Тихо ступая, я подошла к его койке. Он лежал на спине, заложив за голову руки. Задумчиво бормотал про себя:
– М-да… Ну что ж… Что тут, Васька, можно сделать?.. Как повернет… Ничего, обойдется… Да, да, да.
Решительно постучала пальцем о стойку ширмы.
– Как, вы? – Мне показалось, что вопрос этот прозвучал не только удивленно, но и радостно.
– Василий Харитонович. – Я изо всех сил старалась говорить решительно и твердо. – Почему вы все мне не доверяете?
– Не доверяем? – Мне показалось, что это произнесено несколько искусственно. Он, должно быть, сам почувствовал это.
– Да, да, – напирала я, не позволяя себе растаять в ласковой теплоте его серых, широко расставленных глаз. – Не доверяете, что-то скрываете, прячете… Эти ваши переглядывания, недомолвки, умолчания… Почему? Почему вы с Мудриком откровеннее, чем со мной? Почему даже Наседкин знает больше, чем я?
От обиды у меня перехватило горло. Чувствую, что еще немного – и разревусь, как дура.
– Вот так раз! Может быть, доктору Вере принять валерьяночку?
– Не отшутитесь, я не маленькая. Думаете, не вижу… Ну почему? Потому, что у меня сидит муж? Да знаете ли вы, какой человек мой муж! – Задыхаясь от обиды, я лезу за пазуху, вынимаю клеенчатый мешочек, в котором ношу на груди документы, бросаю ему на одеяло паспорт. – Вот видите, без минусов. Можете убедиться. Нужны характеристики – спросите у Марии Григорьевны, у Федосьи…
Я понимаю, что перехлестываю через край, но уже не могу остановиться. Голова Сухохлебова беспокойно ерзает по подушке.
– Только не говорите, что я это все выдумала! – прокричала я, и слезы побежали по щекам.
– Нет, доктор Вера, вы не выдумываете, – вдруг произнес он. Взял мою руку, стал тихонько поглаживать. – Вам действительно кое-чего не говорят.
Я попыталась выдернуть руку, но он удерживал ее мягко и вместе с тем крепко.
– Да почему, почему? Побегу и все расскажу немцам? Так?
