– Вам уже сказано было, правильно сказано: пчелы делают все, чтобы сохранить матку от любой, слышите, от любой опасности. Чтобы не погиб весь рой. – Он опять погладил мне руку. – На ваших плечах сейчас такая тяжесть, что, если к ней что-нибудь добавить, вы не выдержите…
Это звучало в общем-то правдиво. Но мне казалось – он лжет. И мне стало так горько, что, спрятав лицо в ладони, я разревелась, как девчонка, как дура. Он гладил мне волосы, а я ревела еще пуще. Тогда он заговорил, будто беседуя не со мной, а с самим собою:
– Ну хорошо, давайте рассуждать. Вот я кадровый военный, с самой гражданской форму не снимал. Полковник. Командир дивизии. И вот в разгар войны лежу на койке, как гнилое бревно. И где? Тут вот, в городе, оккупированном гитлеровцами. Это же почти плен. А что может быть для кадрового военного позорнее плена? Что должен сделать командир Красной Армии, коммунист, оказавшись в гитлеровском плену? Уничтожить себя? Правильно. Честно вам говорю, доктор Вера, я ведь хотел застрелиться. Но это не поздно никогда. И я подумал: а может быть, большевик Сухохлебов может еще сделать что-то полезное для нашей победы. Ну хоть самую малость… И мне стало даже стыдно оттого, что тот, легкий, выход пришел в голову… Человек, милый доктор, не побежден до тех пор, пока он сам не признает своего поражения. – Сухохлебов вздохнул. – Нет, доктор Вера, пусть уж каждый из нас в меру сил делает свое дело…
Тут он приподнялся на локте и посмотрел мне в глаза.
– А вы все говорите нам… мне?.. Вот немцы дали вам приказ, под страхом страшных наказаний запрещающий скрывать военнослужащих, коммунистов, евреев. Вы ведь тоже не сказали об этом приказе нам… мне?
Этот самый «бефель» лежал в чемодане, спрятанный там, в детском белье. Я о нем помнила, он пугал и мучил меня, но я как засунула его туда, так с тех пор ни разу и не вынимала. К чему? Слова, выведенные жирным шрифтом: «За неисполнение данного приказа, равно как и любого его пункта, вы будете подвергнуты наказанию по германским законам военного времени», – эти слова я помнила наизусть.
– Откуда вы знаете об этой бумаге?
– От немцев. Из их разговора. Этот Прусак говорил об этой бумаге доктору Краусу.
– Вы знаете немецкий?
– Мы учили его во Фрунзенке. Но это было давно, в начале тридцатых годов. Половину перезабыл… Но этот-то разговор я понял… Так вот почему вы мне о нем не сказали? – Серые глаза смотрели с ласковым упреком.
– А для чего? Я нарушала этот приказ уже в тот момент, когда он был мне передан. Вы это знаете.
– Не хотели нас волновать?
– А зачем?
– Не хотели взваливать на нас новые тяготы? Вот и мы не хотим. Давайте, доктор Вера, распределим роли: ваше дело – медицина, мое – война. И не будем друг другу мешать. Лады? Согласны?
Он что же, советуется со мной? Это ново. Я смотрела на него во все глаза.
– И еще, – снова заговорил он. – И еще – вы мать, с вами дети. Двое детей…
– Но ведь у многих дети. У вас, например… Вы говорили Домке…
– У меня нет детей, – сказал он, и мне показалось, что голос его дрогнул.
– А семья?
– Это уже детали… Впрочем, у меня нет и семьи… Так вернемся к нашему разговору. Правильно, вас не посвящают в некоторые сугубо боевые дела, но не потому, что вам не верят. «Слушайте сюда», как говорит Мудрик. На вашей ответственности госпиталь, столько жизней! Все мы здесь ходим по острию бритвы, но если оступится кто-нибудь из нас, вы лишитесь всего-навсего одного-двух больных… А оступитесь вы – госпиталь лишится сразу и начальника, и хирурга. Разница? Впрочем, для тех дел, о которых с вами не говорят, вы и не годитесь. Да, да, и не обижайтесь. Вы так же прямы и простодушны, как этот ваш расчудесный Иван Аристархович… Кстати, я за него очень беспокоюсь. Вы знаете, немцы предложили ему пост в бургомистрате, а он не только отказался, но, обидевшись, наговорил им такого… Ну, так как же, вопрос о недоверии исчерпан?
Какой же тягостный груз снимал он с меня. Будто раскрывал дверь и впускал в наши подвалы свежий морозный воздух… Но с ним-то с самим что? Почему сразу затосковали его глаза, когда я спросила о детях? Вот и сейчас – говорит, а глаза грустные, беспокойные. Не утерпела, спросила:
– А где же ваша семья?
Он приподнялся на локте, сунул руку под подушку. Из-под матраца на миг глянула рукоятка пистолета. Но достал он не пистолет, а старую, выгоревшую фотографию. Не без труда можно было рассмотреть на ней угол грубо сколоченной террасы, крупную женщину в вышитой кофте, сидевшую на ступеньках, девочку в возрасте моей Стальки. А рядом, опираясь о точеный столбик, стоял высокий военный, с резким, волевым лицом и бритой головой. Он, этот мужественный военный, к гимнастерке которого были привинчены два ордена Красного Знамени и медаль «20 лет РККА», так мало напоминал сегодняшнего Сухохлебова, что я чуть было не спросила: «Это вы?»
– Все, что осталось от моей семьи… Бомба, одна только бомба… Я видел воронку там, где был наш домик в военном городке… Вот такая обстановка, доктор Вера!
