Он приказывает что-то солдату или санитару, – словом, одному из тех, кто внес больную. Тот исчез в дверях и вернулся с толстой санитарной сумкой.
Раненая, еще находившаяся в наркотическом забытьи, тихо постанывала. Надо привести ее в себя, осмотреть. Но не сейчас, не при всех. Хоть бы убрались они поскорее. А они, как назло, позабыв о раненой и о нас, возбужденно болтают, что-то рассказывают, перебивая и не слушая друг друга. Набираюсь храбрости и довольно решительно говорю Шонебергу:
– Мне кажется, что потерпевшей нужно дать покой.
– О да, вы правы, – неожиданно соглашается он.
Что-то им говорит, и они идут к выходу. От двери он возвращается, постукивая высокими дамскими каблучками щегольских сапожек.
– Доктор Трешникова, эта женщина пострадала, служа Великой Германии. Ни один волос не должен упасть с ее головы. Вам это понятно? Если тут, если кто-нибудь, – он сделал многозначительную паузу, во время которой снял и протер круглые стекла своего пенсне, – если кто-нибудь посмеет сказать что-то враждебное в адрес госпожи Ланской, о, тогда мы уничтожим все эти ваши крысиные норы. Мы поступим с вами, как с этими вреднейшими грызунами… Это касается прежде всего вас лично, доктор Трешникова.
– Мне незачем об этом напоминать. Я врач, мое дело – оказывать помощь людям, – довольно твердо произношу я. Страха нет, что-то убило во мне остатки страха.
Он вскидывает взгляд. Близорукие глаза, прячущиеся за толстыми стеклами, кажутся мне похожими на глаза змеи. Мгновение мы смотрим друг на друга в упор, потом, небрежно козырнув, он идет к выходу. Там, наверху, ревут моторы, ревут и стихают. Я бессильно опускаюсь на койку Сухохлебова и чувствую, как его большая рука накрывает мои руки и осторожно пожимает их.
– Кто это? Кого они принесли? Я спросил тетю Феню, она говорит: «Анна Каренина». Что сие?..
От простого этого вопроса, от самого тона, каким он задан, я как-то сразу прихожу в себя.
– Актриса. Актриса Ланская. Я вам о ней рассказывала. Она несколько сезонов играла у нас Анну Каренину. В нее кто-то бросил гранату.
– Гранату бросили не в нее. Гранату бросили в окно офицерского варьете. Ваши земляки поднесли оккупантам рождественский подарок.
– А вы откуда знаете?
– Я же вам говорил, что когда-то во Фрунзенке мы изучали немецкий… Они тут так раскудахтались, эти герои.
С носилок донесся протяжный стон. Действие наркотиков кончалось. Раненая приходила в себя. Я подошла к носилкам. Возле них, приложив ладонь к щеке и поддерживая левой правую руку, в этой извечной позе бабьего горя стояла тетя Феня.
– Будет лучше, если меня переселят назад к выздоравливающим, пока эта Анна Каренина еще не очнулась, – сказал Сухохлебов. – Лучше все-таки будет ей не знакомиться с агрономом Карловым.
– И верно, и верно, Василий Харитонович, береженого бог бережет, – согласилась тетя Феня.
Койку его унесли. Сам он заковылял за ней. Из осторожности я хотела его поддержать, но он отстранился:
– Я уж самоходом. Вы лучше займитесь Анной Карениной. – И усмехнулся. – Только какая же это Каренина, той было двадцать четыре, а эта в самом разгаре бабьего лета…
У носилок стояли Домка и Антонина, уже вернувшаяся с ночной прогулки. Она тоже смотрела на Ланскую с любопытством, но на ее пестром лице любопытство смешивалось с гадливостью: так смотрят на раздавленную змею.
– Домик, разбуди Дроздова и Капустина, надо переложить раненую на койку, – распорядилась я.
– Не буди, управлюсь. – Девушка подняла эту большую, полную женщину и опустила ее на постель, уже приготовленную тетей Феней. И я заметила, как потом она отошла и украдкой вытирала о халат руки.
– Нашатырь!
Ланская пришла в себя. Открыла глаза, увидела нас и, вскрикнув, потеряла сознание. На этот раз это был недолгий обморок. Нашатырь сразу разбудил ее. Голубые глаза приняли осмысленное выражение.
– Где я?.. Как я сюда попала?
– Вы, Кира Владимировна, в госпитале, среди своих. Не узнаете? Я – врач Трешникова. – Я старалась глядеть как можно спокойнее. – Сейчас мы с сестрой Тоней должны осмотреть ваши ранения.
– Ранения? Я ранена? – Вскрикнув, она подняла руки. Голубые глаза снова потеряли осмысленное выражение.
– Нашатырь!.. Успокойтесь, вы легко ранены. Сейчас мы вас осмотрим. Тоня, приподнимите больную.
Меня, конечно, волновало туго забинтованное предплечье. С него я решила начать. Но больная как-то сразу, без переходов, перескочив из обморока в состояние нервной активности, оттолкнула мои руки.
– Нет, нет, лицо. Прежде лицо. Что с лицом? – В этом вскрике звучал страх.
– Вероятно, ничего особенного, какие-нибудь царапины.
– Ой, какие адские боли! Невыносимо… Но прежде всего, доктор, миленькая, посмотрите, что с лицом. Ой, больно, ой, как больно!
– Тоня, шприц… Сейчас полегчает.
– Господи боже мой, что вы меня мучаете? Скажите скорее, что с лицом? Доктор, спасите мое лицо. – Ланская вновь погружается в наркотический сон.
