– Раз женщина заботится о своей внешности, она вне опасности… Ну, не сердитесь, доктор. Клянусь, буду строжайше выполнять все ваши предписания. Только скажите, как я сейчас, не похожа больше на Татарина из «На дне»?
– Вам вредно каждое лишнее движение.
– Я стараюсь быть красивой, значит, я существую, – снова повторила Ланская. – Я – актриса, я – баба, – голубой глаз смотрел из-под бинтов с вызовом, – неужели вы этого еще не понимаете?
– Как все это с вами случилось? – спросила я, желая перевести разговор на другое.
– Наши угостили, – просто и, как мне показалось, без злобы ответила она. И так весело и громко, что тетя Феня, склонившаяся над спицами, с помощью которых она перевязывает дырявый свитер на что-то тепленькое для Раи, с любопытством уставилась в щель между ширмами. – Наши, и, представьте себе, очень ловко. Я бы даже сказала – артистически.
– Тетя Феня, вы не спали ночью. Я посижу с больной.
Старуха потянулась, зевая, и перекрестила рот.
– Бог вас отблагодарит, Вера Николаевна, и то умаялась, петли вот путаю…
Она собрала вязанье и, шаркая, убралась к себе.
Проводив ее взглядом, Ланская оперлась на мою руку, села и начала рассказывать.
Семен! Рассказ этой «дамы-раскладушки», как именует ее Мудрик, этой бабы, водящейся с гитлеровцами, говоря газетным языком, наполнил меня чувством законной гордости за наших советских людей, честное слово.
Слушай, слушай, как все это было.
В клубе «Текстильщик» штадткомендатура организовала офицерское варьете. Они решили открыть его в рождественскую ночь. Из русских пригласили лишь Ланскую да этого ее благоверного – заслуженного, орденоносца, лауреата и так далее и тому подобное.
Ты знаешь, там большой зал, не раз выступал в нем. Так вот они в него битком набились. Наехали офицеры из ближайших частей, летчики с аэродрома. Ну конечно, елка и, конечно, немецкий дед-мороз, он у них как-то по-другому называется и ходит в красной шубе и высоком колпаке. Подарки, посылки с родины, девки какие-то из вспомогательных частей под видом женского оркестра. Ну и эти – Ланская с Винокуровым, представляющие, так сказать, высший слой туземцев.
Нет, она и не думает скрывать, что готовилась к этому вечеру. Сшила новое платье, разучила с пластинки немецкую песенку про какую-то там потаскушку Лили Марлен, – оказывается, самая любимая у них сейчас песня… Представляешь себе, увлеченная рассказом, она села на койке и вдруг каким-то сиплым, забубенным голосом, который вовсе и не был похож на ее собственный, будто с тяжелого похмелья, завела эту песню, сначала по-немецки, а потом по-русски:
Противнейшая песня. Но такая уж она актриса, Ланская, такая у нее сила. Ведь только что пережила ранение, шок, перевязки. Ничего, все забыла. Движением головы растрепала прекрасные свои волосы. Взгляд тяжелый, пьяный и этот утробный, хриплый голос, почти крик:
– Доктор, вы представить себе не можете, они просто ошалели, когда я пела, стоя на столе, меж бутылок и тарелок со жратвой. Вскакивали, орали свое «зиг хайль, зиг хайль» и требовали, чтобы я повторила еще и еще, – рассказывала она. – Я пела лицом в зал, и передо мной, вдали, было одно из огромных окон. Пою и вижу – за стеклом какая-то фигура. Помнится, в первом или во втором классе гимназии – я ведь еще успела поучиться в гимназии – долбили мы стихотворение Пушкина «Утопленник». Там вроде такие строчки: «Есть в народе слух ужасный: говорят, что каждый год с той поры мужик несчастный…» И была в учебнике картинка: распухший, бородатый утопленник стучится в окно… Вот его-то я и увидела за стеклом… Страшное бородатое лицо, сверкают белки глаз… Пою, всех увлекла, все захвачены мной и, естественно, его не замечают… Наверное, какой-нибудь голодный. А тут столы ломятся. Мне даже подумалось, надо бы вынести что-нибудь ему. Но не прерывать же номер.
Я даже подмигнула ему, этому утопленнику. А он вдруг оскалился, взмахнул рукой – и тут: трах! Звон стекла, треск, огонь. Кто-то столкнул меня со стола, бросил на пол. Еще взрыв, еще. Стоны, крики. Больше ничего не помню…
Не знаю, может быть, она опять играла какую-то свою роль. Если так, здорово играла. Наклонилась ко мне, заговорщически шептала:
