Ух, как он меня взбесил! Я даже позабыла, где нахожусь.
– Господня душа! А как же она приемлет все, что они тут творят? Куда он смотрит, ваш господь бог, черт его дери? А вы, вы в церквах своих, что вы там людям бормочете: «Смиритесь, утешьтесь…»
Я говорила, должно быть, громко. Он просто побелел, и глаза его, – а у него красивые, печальные такие глаза, – просто круглыми стали…
– Тише, ради всего святого, тише… Мне остается молиться за души невинно убиенных…
Молись, молись, дурак бородатый! Много ты вымолишь у своего бога. Держи карман шире. И у них вон на пряжках написано: «С нами бог». С кем же он?.. Ну ладно, главное-то – я все-таки на свободе. Не схватили, не задержали…
Домой даже не шла, а бежала, не оглядываясь по сторонам. Запомнился только большой грузовик, обогнавший меня. В кузове какие-то испуганные мужчины. Теснились так, что не могли, видимо, и присесть. Их, всех вместе, покачивало на ухабах. Куда их? В Германию? В рабство? Или туда, во двор гестапо?.. «Будем говорить языком страха».
Изверги, изверги… Но скоро, теперь уже скоро придет вам конец! А пока… Что это за комиссия? Что они там еще придумали? Как быть с теми, кто поправился или поправляется?..
Распустить их сегодня ночью? Но тогда завтра языком страха будут говорить с теми, кто не смог уйти. И со мной в первую очередь. Не покину же я лежачих.
Что же делать? Теперь, когда метель улеглась, было тихо, будто по тропкам постелили пушистые ковры. И хорошо, отчетливо слышно из-за реки: та-та-та… Родные, милые, скорее выручайте!
Большой сугроб завалил все подходы к нашему подземелью. Как тряпочка обвисал в безветрии совсем растрепавшийся флаг со стрептоцидовым крестом. И креста уже не видно. Теперь это просто пятно, похожее на след крови. Только один человек прошел через девственный сугроб. Кто бы это? Иду по этому следу, стараясь ступать в него. И вдруг мелькает мысль, от которой я останавливаюсь и даже зажмуриваюсь… Они хотят проверить состояние ран? Будут сдирать повязки? Хорошо. Я сегодня пройдусь по следу старых швов. Они увидят свежий кетгут. Подняв кожу, можно вызвать неопасные кровоподтеки. Верно! Выход! Скорее за дело!
В подвал я спускаюсь, перемахивая через ступеньки. Раечка что-то стирает в тазике возле самой двери. Ее черненькие косички-хвостики туго заплетены, торчат и даже загибаются вверх. Когда из двери пахнуло холодом, она подняла глаза и радостно взвизгнула:
– Вера! – и понеслась по палатам, разбрызгивая с ручонок мыльную пену. – Наша Вера пришла!
Все двинулись ко мне.
Я без сил опустилась на табуретку.
Конечно же, вернувшись, я рассказала Василию Харитоновичу о замысле, возникшем у меня по дороге. Ответил не сразу, задумался. Спросил: чем все-таки это может угрожать больным? Узнав, что при соблюдении всех антисептических правил – ничем, опять задумался и потом будто резолюцию наложил:
– Умница! Делайте…
Раненых тоже не пришлось уговаривать. Военные мне безоговорочно доверяют: раз нужно, значит нужно. Понимают: решающие дни. Точно мы ничего не знаем, но уже ясно, что Москвы гитлеровцам не видать, что Красная Армия перешла в наступление, что немцы не просто отходят, а отступают, что наше избавление близко… Словом, все благословили меня на это изуверское дело, и мы принялись за него немедленно.
Наверное, ни одному хирургу с Гиппократовых времен не приходилось делать такой кощунственной работы, какую мы с тетей Феней и Антониной проделывали весь этот вечер, до глубокой ночи. «Шьем да порем», – определила моя верная ассистентка смысл наших усилий. Точнее, мы пороли и шили. Снимали кроющую повязку, осматривали швы. Острым скальпелем я рассекала уже затянувшуюся рану. Разрушив свежие грануляции, я раздвигала края шва. Потом, как сегодня в снегу по чьим-то следам, я накладывала новый шов. И все вновь завязывалось. Варварство? Конечно. Правда, это угрожает разве тем, что у больного останется грубый шов. Но кто думает о хирургической эстетике, когда на карте будущее и даже жизнь. Двоим, чьи раны я все-таки побоялась трогать, наложили на ступню и на голень гипсовые сапожки. Мария Григорьевна смотрела на нас умоляюще. Мы тратили последний гипс. Ничего, может быть, он нам больше и не понадобится, ведь наши же наступают.
Такие операции, при которых главной заботой было не занести инфекцию, мы сделали шестнадцати раненым. Наконец мы управились. Я едва стояла на ногах, но голова была свежая. Спать не хотелось.
К удивлению моему, Сухохлебов тоже не спал. Сидел на койке, опершись спиной о подушку, и разговаривал сам с собой. «Характер, железный характер… Да, да, да…» – расслышала я. Очень обрадовавшись, что он не спит, подошла к его койке.
– Я слышала пулеметную стрельбу за рекой, и очень отчетливо. Может быть, наши перешли в наступление?
– Что? – переспросил он, вздрогнув от неожиданности. – Наступление? Нет, нет, не это. Это еще не началось. Оно начинается по-другому… Что, струсили? А ну, не вешайте носа, обязательно начнется. – И вдруг закончил: – Какой же вы хороший парень, доктор Вера!.. Как я… как мы все тут за вас переживали!
