– Тяжко ж, Вера Николаевна. Люди на глазах тают, ропщут. Чирьи-то пошли! Вон Васька Власов как гриб мухомор красный был, а сейчас ни сесть, ни лечь не может, сами знаете…
– Может быть, пойти все-таки попросить у немцев? – неуверенно сказала я. – Мы ж у них на учете в комендатуре. Сама на карте у коменданта наш госпиталь видела. Может, все-таки что-то дадут, а?
– С ума ты сошла, Вера Николаевна! – вскрикнула собеседница, в первый раз употребив в разговоре со мной «ты». – Не пустим мы тебя. К ним идти… Сейчас, когда наши их бьют… Они ж каждый день теперь расстрелянных машинами, как дрова, за город гонят. – Встала и даже руки раскинула. – Не пустим, думать не смей…
– А наши-то подоспеют? Как вы полагаете, Мария Григорьевна?
– Василий Харитонович говорит – выручат. Он военный, ему лучше знать.
– Ну, а если не выручат?
– Ох, об этом, Вера Николаевна, лучше и не думать. Не придут – что ж, кликнем клич: «Спасайтесь, кто может». Ходячие расползутся, лежачих на закорках понесем. Ну, а которые тяжелые, те что ж, те останутся.
– Одни?
Мария Григорьевна даже отпрянула от меня.
– Как одни? А мы? Нас с ними, Вера Николаевна, одна веревочка связала. Считаю я, эту веревку никому не разорвать. – И добавила: – Детишков ваших да Раиску добрые люди по общежитиям разберут, спрячут.
И как все это у нее, у старой отбельщицы с «Большевички», просто, естественно. «Одна веревочка связала». Да, да, наверное, и я бы пришла к такому выводу. Но сколько бы у меня было при этом сомнений, колебаний, опасений, терзаний. А тут все ясно. «Детишков добрые люди разберут» – и устранена сама возможность малодушия или подлости.
– Так что ж, на семь дней поделю? Ведь и так в супе горошина горошине кукиш кажет. – Очевидно, только этот вопрос и оставался у нее нерешенным.
– Хорошо, делите на неделю, – подтвердила я и стала убеждать себя: придут, придут, не могут не прийти.
Вышла из кладовой в палаты, и сразу шибанул в нос густой и холодный воздух, в котором кислороду так мало, что крохотное пламя коптит в плошках. Увидела всех – и сжалось сердце. На семь дней… Выдержат ли они, больные и истощенные? Они вон и сейчас движутся вяло, медленно, как сонные мухи. Только светятся в полутьме огромные округлившиеся глаза.
Бреду к Василию Харитоновичу. Присаживаюсь на его койку.
– Ну что, доктор Вера, нос повесила?
– Вы откуда взяли, что нас освободят через семь дней?
– Как откуда? Мария Григорьевна вчера гадала. Говорит, скорые хлопоты, исполнение желаний. Говорит, пиковому королю приходится плохо, а мне вышла дальняя дорога и трефовый интерес. – Он говорил серьезно, а глаза его, тоже ставшие из узких круглыми, смеются. Смеются и очень напоминают в это мгновение твои, Семен, всегда насмешливые глаза. Впрочем, какие у тебя сейчас глаза, сохранил ли ты свой юмор – не знаю. Вряд ли. Иногда вот так задумываюсь о тебе, и родится страшное сомнение: жив ли ты? Может быть, тебя уже и нет, а я вот по привычке разговариваю с тобой, как с живым, советуюсь, лезу к тебе со своей болтовней… Эта мысль последнее время приходит все чаще. Но я ее гоню, я не даю себе об этом думать – нервы-то, они у меня и так в лохмотья истрепаны. А они, нервы мои, нужны, и не только мне…
Так вот, Семен, я, кажется, тебе еще не рассказывала, гадание на картах – маленькая слабость нашей суровой Марии Григорьевны. Мне она старается с картами не попадаться, но от клиентуры у нее отбою нет. Я смотрела на это сквозь пальцы, – чем бы дитя ни тешилось, – и карты эти незаметно вошли в наш лечебный обиход. Стоит мне скрыться в свой «зашкафник», только и слышишь: «Мария Григорьевна, раскинь колоду…», «Начальник, гадани на счастье…», «Товарищ Фельдъегерева, какое у него счастье, гадай на меня!»
– А как же тебя определить, – серьезно спрашивает Мария Григорьевна, надевая очки и смотря на просителя.
– Что ж, не видишь, – бубновый король. Я ведь человек казенный.
– Какой он король, червонная шестерка! – слышится откуда-то.
– Но-но, вот дам по уху – сразу все четыре туза из глаз выскочат!
А Мария Григорьевна уже оседлала нос своими темными очками и раскладывает на бубнового короля. Карты у нее добрые, сообразительные. Они ведут себя так, что бубновый король остается доволен: тут краля на сердце, там длинная дорога. И всяческие козни от других королей, которые, однако, все в конце концов преодолеваются. Словом, бубновый король приободряется и, получив в свой адрес порцию соленых шуток, спокойно спит в эту ночь.
– Вы что же, уж и картам верить стали? – спросила я Василия Харитоновича.
– Ну, а как же не верить? – серьезным тоном ответил он. – Вон они мне что предсказали: и удачный марьяж, и долгую жизнь, и детей кучу. Не хочешь, да поверишь. Человек – он хитрое существо, он, доктор Вера, тянется к счастью, как бы ему лихо ни приходилось, как былинка к солнцу. Сколько ее ни топчи, все тянется.
Ну чего, чего он на меня так смотрит? По-моему, это нечестно, – так вот смотреть в глаза.
– Но семь дней. Вы верите в эти семь дней? Не восемь, не десять, не пятнадцать.
