Я поняла: это – голод. Все мы, конечно, кроме Ланской, в последнее время недоедаем. Но все как-то держатся… А тут… Мария Григорьевна отвела Зинаиду к себе, напоила чаем, нашим условным чаем, который она изготовляет из сухой моркови. Та приободрилась, пошла достирывать. Весь госпиталь обсуждал это происшествие, никто не удивлялся, – с голоду чего не бывает. Только Сталька, этот всеведущий лисенок, открыла истинную причину, почему это случилось именно с Зинаидой.
– Сама не ест, все Раечке. Супчику похлебает, а хлебчик ей.
Я поразилась: ну как мне такое в голову не пришло? Зинаида действительно как-то истерически привязалась к сиротке. По утрам заплетает косички. Сшила ей из какой-то ветоши по Сталькиной выкройке белый халатик, отдала свой последний свитер тете Фене, чтобы та ей из него связала что-то для девочки. Ради тепла спят вместе. Порой мне кажется, что одинокая эта женщина ревнует Раю к моим ребятам.
И вот эта история. Я не решилась взяться за такое тонкое дело. Попросила Марию Григорьевну поговорить с ней. Волнует не само это событие. В конце концов с Зинаидой ничего страшного и не произошло. Страшен симптом. Первый симптом. Снизив нормы до предельного минимума, все мы явно «доходим». То, что произошло с Зинаидой, может случиться с любым из нас.
– Ничего нельзя сделать? – спросила я нашу суровую Марфу Посадницу.
Мария Григорьевна только вздохнула.
– Откуда ж! И по такой норме хватит от силы на неделю. – И добавила: – Если наши не подоспеют, локти свои грызть будем. Мудрика просила в лесу разведать, где лошади битые… Куда там! Всех не то люди, не то волки пообгладывали и требуху не оставили, одни кости, да и то объеденные дочиста. И на семь-то дней еле натяну.
Только на семь дней! И тут же другая жуткая весть. Вечером через второй наш ход, ведущий через обвалившуюся котельную и тот коридорчик, где лежало тело Василька, явился Мудрик. За мной прислали кого-то из больных. Мудрик сидел у сухохлебовской койки, оба необычайно взволнованные. Я подошла. Мудрик поклонился без обычного своего шутовства.
– Вера Николаевна, – произнес Василий Харитонович вместо «доктор Вера», к которому я привыкла. – Вера Николаевна, вчера гестаповцы взяли вашего свекра.
– Петра Павловича? Но он же…
– Не надо так громко.
– Не может быть… Он же…
Василий Харитонович грустно покачал головой:
– Товарищ Никитин совсем не то, что о нем думают.
– Рация накрылась… Две кассы шрифта, – шепотом продолжал рассказывать Мудрик, теперь уже не стесняясь моего присутствия.
Рация… Какие-то шрифты… И вдруг я как бы разом прозрела, Семен. Будто какие-то разрозненные, ничего мне не говорившие слова, которые я иногда слышала, слились в целую фразу. И этот патент с гитлеровским орлом, и почему старик не пригласил к себе жить ни меня, ни внуков, почему вообще держался подальше от нас. Все, все стало ясно, кроме разве одного, почему я была так недогадлива…
– Снаряды ложатся близко, – задумчиво произнес Сухохлебов.
– Уж куда ближе, можно сказать, в нашем квадрате, товарищ полковник, – ответил Мудрик. – Я ведь едва через огороды утек. Весь арсенал оставил, – ух, и гранатки у меня были. И костылик мой – трофей немецко-фашистской армии.
Костылик! Ну да, я вспомнила, в прихожей у вешалки стоял костыль. Так, стало быть, и тогда… Дура ты, дура, Верка! Где ж это были твои глаза?
– Вы все были связаны? Да?
Василий Харитонович ласково похлопал меня по спине.
– Идите-ка вы спать, доктор Вера! Нам тут с Мудриком потолковать нужно по сугубо мужским делам.
Ну что ж, я ушла. Ушла даже без обиды. Да и до обиды ли мне сегодня!.. Мне стыдно перед твоим отцом, Семен. Стыдно и страшно за него. А Иван Аристархович? Неужели они были связаны? Нет, нет, этого не может быть. С чего бы это им тогда чураться друг друга? И вдруг мне отчетливо вспомнился их давний спор на порожке баньки. Мы с Татьяной ждали, когда вынесет жар после их банных неистовств, а они сидели возле бидончика с квасом и спорили:
– Ты, Аристархович, из тех людей, что всегда ищут истину, но более всего боятся ее найти, – сердито бросал твой отец.
– А ты, Петр Павлович, когда-то свою истину нашел, вцепился в нее обеими руками, глаза зажмурил и на белый свет глянуть боишься. А вдруг она, твоя истина, полиняла? Вдруг чем другим обернулась? – кхекая, парировал Наседкин, попыхивая махорочным дымком.
– Все умствуешь, Аристархыч, все в словечки играешь.
– А ты без своего ума жить хочешь, за тебя уж все вперед на сто лет обдумали.
А потом побранились, и Наседкин ушел, даже не простившись. Но через неделю уже вместе отправились по грибы. А у нас тут «здравствуй» да «прощай» – и весь разговор. Нет, не только я, но и Иван Аристархович ошибался, это ясно.
И вот теперь оба они в этом здании, где во дворе по ночам рычат на холостом ходу моторы, заглушая выстрелы. В здании, откуда по утрам, еще затемно, уходят за город машины со страшным грузом. Не знаю уж, говорить ребятам, что с их дедом произошло, или помолчать? Нет, лучше, пожалуй, помолчу. Зачем горчить их и без того уж не сладкую жизнь…
Вдруг кто-то в шкаф – тук-тук.
– Да, войдите.
