– А меня, между прочим, друзья зовут просто Василием, – сказал он. – Ведь вы мне друг, Вера?
– Друг, Василий.
И когда к койке подошел кто-то из наших, мы оба смутились.
Семен, не вини меня. Я только женщина, еще не старая, одинокая женщина. Да и что особенного в том, что мы назвали друг друга по именам? Мы ведь действительно друзья… Ну и… сердце – что ж, оно ведь не только орган для перекачки крови…
Ну, а закончился этот ужасный день происшествием пока что курьезным. Однако неизвестно, как оно еще для нас повернется.
Вечером Прусак с командой прибыл отбирать наш инвентарь. Василий Харитонович с Марией Григорьевной тут без меня уже покомандовали. Все наши койки были сложены, и весь инвентарь уже лежал в первой палате, возле дверей. Мне осталось лишь вместе с Домкой сложить нашу полуторную кровать и расстаться со столиком. Сделали мы это без особых сожалений. Постелила себе на полу на тюфяке и прилегла отдохнуть.
К Прусаку прикомандировала Марию Григорьевну. Они там стучали койками, и вдруг влетает за наши шкафы тетя Феня, рассыпая словесный горошек:
– Вера Николаевна, матушка, бежит Прусак-то! И койки, басурман, не взял.
Смотрю на нее, ничего не понимаю. И выясняется: дошли они до того больного, у которого с утра сыпь. «То есть тиф?» – спрашивает Прусак, со страхом глядя на его воспаленное, точно бы клюквой осыпанное лицо, шею, грудь. Тетя Феня проста-проста, а тут сообразила, что он тифа боится. «Да, батюшка, тиф, он и есть. Послал нам господь новое наказание. Тут и еще имеются…»
– А Прусак-то как от койки отскочит, кричит солдатам: «Вег, вег», – что-то им там еще. Теперь они у двери топчутся, вы уж им про тиф подтвердите. Уйдут, истинный бог, уйдут!
Едва я успела подняться и надеть халат, как отлетела простыня и появился Прусак. Ох, этот его нос! Ну до чего же он выразителен. От страха он просто дергается.
– Докторка Трешников, – застрекотал он на своей сборной славянской тарабарщине, – тифус!
– Это еще не известно, – сказала я осторожно. – Это мы выясним через три дня, когда болезнь определится.
Прусак зачастил по-немецки. Я поняла только: «руссише швайн» и потом «карантин». С криком «карантин» он устремился к выходу, спасаясь будто от огня и гоня перед собою своих солдат, которым слово «тифус» было, как видно, тоже известно.
Словом, койки остались у нас. Сейчас больные их разбирают и возвращают на прежние места. Все ликуют: хорошо, прекрасно, здорово надули немцев! А у меня на душе беспокойно. Ну как тут не пойти к Сухохлебову! Он уже все, конечно, знал и к происшествию, как мне сначала показалось, отнесся философски.
– Хуже, думаю, от этого не будет. Доспим, по крайней мере, свой госпитальный срок на койках. И барон, вероятно, лишит нас своего общества. Он очень брезгливый господин. Но мы с вами, Вера, ничего от этого не потеряем… Это действительно крапивница, а не сыпной тиф? Они так похожи?
– В этой стадии похожи. Я и сама сначала подумала – тиф. Но более опытный врач, конечно, имея показания, легко определит…
– Будем надеяться, что опытному немецкому врачу не до нас…
Как хорошо рядом с этим человеком! Вот уткнуть бы сейчас лицо ему в плечо и хоть несколько минут ни о чем не думать, зная, что этот человек подумает и решит за тебя.
И вдруг:
– Товарищ полковник, старшина Мудрик прибыл для доклада.
Володя! Ну конечно же, он. Но какой-то совершенно преображенный. Исчезла каракулевая растительность. Только по голосу, пожалуй, и можно узнать в этом совсем молодом парне Мудрика, к которому мы привыкли. Ну, да еще, пожалуй, потому, что белки глаз у него белеют, как у лошади.
– Доктор, масса извинений, но мне с полковником тет-на-тет.
– Василий, мне уйти?
Черные глаза Мудрика удивленно сощурились.
– Докладывайте, Мудрик, – твердо произносит Сухохлебов.
– Я о сегодняшнем фейерверке.
– Я знаю, докладывайте. Вера тоже все знает.
– Еще бы… Эх, доктор Вера, этот штадткомендант должен за вас своему немецкому богу молиться. Кабы вы рядом с ним не стояли, залепил бы я ему такой флик-фляк, что его лопатой бы потом собирали. Видели? Как, неплохой аттракцион? Школьно сработано? – И вдруг, сразу посерьезнев и став от этого старше, как-то очень хорошо сказал: – Умер наш комиссар Синицын. Избитого, связанного, они его привели, орлом стоял. Орлом и умер…
Так вот кто был этот человек в толстовке… А ведь и верно, что-то в нем орлиное… Вот кто бросил гранаты. Постойте, постойте, а эта ночь под рождество? Слова Ланской о бородаче, которого она видела в окне… «Есть в народе слух ужасный: говорят, что каждый год…»
– Так тогда в их клуб тоже вы?
– Говорить? – спрашивает Мудрик Василия.
– Говорите.
– Каюсь, я. Было такое дело. Товарищ полковник, разрешите общнуться с народом? Фю-фю-фью-у!
Но Антонина уже стояла в дверях. Она даже была в пальто. Косилась на меня ревнивым взглядом. Мудрик потоптался, помедлил, потом резко повернулся.
– Пошли, Антон. Наша с тобой арена тринадцать метров в диаметре… Такая уж у меня судьба – всю жизнь заполнять паузы.
Они ушли, и мне почему-то стало жаль Мудрика.
– Что с ним, Василий?
