Сухохлебов улыбнулся, улыбнулся глазами, лицом, морщинками, а рот остался неподвижным. Эта странная улыбка как-то очень его молодит. Густо обросший платиновой щетиной, он старик и старик. Но вот улыбнется – и сквозь эту его запущенную внешность, как сквозь грим, вдруг проглянет какой-то другой, неизвестный мне, крепкий и сильный человек. Последние дни он чувствует себя лучше, боли в позвоночнике прекратились, ходит прямо. А вот сейчас улыбнулся – и хоть из госпиталя выписывай.
– Что с Мудриком?
– А вы, Вера, не догадываетесь? – Глаза смотрели хитро. – Вот и видно, что вы не психиатр, а хирург. А ведь хирурги – народ грубый, им бы только скальпелем раз-раз – и сердце на ладони.
– Нет, серьезно!.. Он сказал, заполняет какие-то там паузы…
– Они ведь с Антониной циркачи. Это их жаргон. А насчет пауз – есть такие артисты-неудачники. Их выпускают на арену, чтобы публика не скучала. Пока меняют реквизит. Если повезет, они заменяют не вышедшего на работу артиста… Я вот тоже сейчас в некотором роде заполняю паузы.
– Вы – неудачник?
– В известном смысле… И по своей вине. Только по своей вине.
Он заполняет паузы! Какая чепуха! Даже когда его принесли, неподвижного, сломленного страшной контузией, когда у него живы были одни глаза, он все равно сразу же стал душой всего нашего госпиталя… Паузы… О каких паузах речь? В такой жизни вообще не бывает пауз.
Но высказать всего этого я ему не успела. В соседней палате возбужденно заговорили. Какая-то женщина вскрикнула рыдающим голосом. Что там еще? Но уже бежала взволнованная Антонина.
– Не выпускают.
– Кто? Кого?
– Там наверху. Они повесили какой-то желтый флаг. Часовой ходит, уставил автомат: «цурюк» – и все.
Мудрик стоял у нее за спиной.
– Точно, – подтвердил он.
Василий подтянулся, сосредоточился.
– Значит, заперли, – задумчиво, будто взвешивая происшедшее, произнес он. – Желтый флаг – это строгий карантин. Мы под карантином. Это, конечно, по поводу сыпного тифа. – Он задумался. – Тифа нет, это ясно. Это ведь легко доказывается? Так, Вера?
Я кивнула. Любой настоящий медицинский эксперт подтвердит. Ах, черт, угораздило меня дать Прусаку такой повод. И все тетя Феня – «боятся», «страшатся», «бегут». Вот, пожалуйста, сбежали.
– Допустим, нам удастся пригласить того, ну, которого вы зовете Толстолобиком, если он, конечно, еще уцелел… Докажем, что ложная тревога, – продолжал все тем же взвешивающим тоном Василий. – Но надо ли? Немецкая армия нас сейчас охраняет. Может быть, это нам выгодно?
– Выгодно, пока он к нам газ не пустил, – ворвался в разговор Мудрик. – Помните тот госпиталь, который мы под Великими Луками отбили? Ни одного живого, одни жмурики. Помнишь, Антон?
Что это? Огромная наша Антонина плачет?
– Это у них запросто. Тиф, а раз так, они, вон как тетка Федосья говорит, «рассердился на блох – и всю шубу в печь». – Мудрик усмехнулся, искоса, по-лошадиному сверкнув белками. – Товарищ полковник, прикажите часового снять. Это раз плюнуть, про мой ход они не знают… Антон, прекрати, не разводи сырость.
В палате такая тишина, что слышно, как из рукомойника каплет вода. Все затихли, слушают. Понимают: сейчас решается наша судьба. И как хорошо, что решает ее этот умный, спокойный, опытный человек, а не я, ничего не понимающая в этих делах.
– Разрешите? Момент, бац – и нет старушки.
– Не разрешаю, – произносит Василий и продолжает вслух обсуждать. – Разбегаться? Нет, не получится. Лежачих не унести. Много женщин. Дети… Нет, это не годится. – Он думает, и сухое лицо его становится все спокойнее. – Тут этот второй выход через завал, ну, по которому вы лазите, Мудрик.
– Я-то пролезаю, а Антон вон и кулака не просунет.
– А если завал разобрать? Расчистить, сколько можно… на всякий случай. Мудрик, разведайте и доложите…
– Есть разведать, товарищ полковник, а только бы…
– Исполняйте.
Ну, ясно уж, все, кто может ходить, собрались. Известие о новой неожиданной опасности само согнало их к койке Василия. Как-то говорили, что я здесь вроде пчелиной матки в улье. Нет, матка – это он. К нему все тянутся в трудную минуту. В его спокойствии ищут собственного успокоения. Ему известны все опасности, а он вон само спокойствие. Нет, я не хочу быть хуже, чем он, я тоже чего-то стою.
– А зачем они будут травить нас газом? – говорю я громко, явно адресуясь не к Василию, а к «ним». Я вообще в последнее время научилась искусству говорить для «них». Слова, подслушанные в разговоре, – самые убедительные. Я это по себе знаю и потому продолжаю так же громко: – Зачем им травить нас газом? Мой отец охотник, он говорит: если волк сыт, он и на барана не бросится.
– То волк, Вера Николаевна, а вот хорь – тот из курятника не выйдет, пока всех кур не передушит, – говорит Дроздов, хмуря свои черные кустистые брови. – Тот горло курице перекусит и бросит, перекусит и бросит. Фашисты – хори.
– Они-то хори, а мы-то не куры, – говорит Василий. – Давайте всех мужчин, всех, кто на ногах стоит, сюда. Совет держать будем…
