мешал читать. Я следил за ними со своего островка и, хоть ничего не понимал
в таких делах, понимал, что им хорошо. Парень иногда поворачивал голову и
мельком глядел в сторону моря, как бы призывая его в свидетели. Он глядел
весело и уверенно, как подобает человеку, у которого все хорошо и еще долго
будет все хорошо. Мне было приятно их видеть, и я вздрагивал от смутного и
сладкого сознания, что когда-нибудь и у меня будет такое.
От долгого купания я продрог, но, не успев как следует отогреться на
берегу, снова лез в воду. Я боялся, что чудо не повторится и я не смогу удержаться на воде.
До скалы и обратно -- раз. До скалы и обратно -- два, до скалы и
обратно... И вдруг я понял, что тону. Хотел вдохнуть, но захлебнулся. Вода
была горькая, как английская соль, холодная и враждебная. Я рванулся изо
всех сил и вынырнул. Солнце ударило по лицу, я услышал
всплеск воды, смех,
голоса и увидел парня и девушку.
Не знаю почему, выныривая, я не кричал. Возможно, не успевал, возможно,
язык отнимался от страха. Но мысль работала ясно. Оттого, что я не мог
кричать, было страшно, как это бывает во сне, и я с отчаянной жаждой ждал,
что парень повернется в сторону моря. Но вдруг у меня в голове мелькнула
неприятная догадка, что он не прыгнет в море в таких отутюженных брюках, в
такой белоснежной рубашке, что я вообще не стою порчи таких прекрасных
вещей. С этой грустной мыслью я опять погрузился в воду, она казалась мутной
и равнодушной. Нахлебавшись воды, я опять рванулся, и солнце опять ударило
по глазам, и вокруг с удесятеренной отчетливостью
слышались голоса людей. И
тем обидней было тонуть у самого берега.
Второй раз я унырнул немного ближе к обломку скалы, на котором они
сидели, и теперь совсем близко увидел туфлю парня, черную, лоснящуюся, крепко затянутую шнурком.
Я даже разглядел металлический наконечник на шнурке. Я вспомнил, что
такие наконечники на моих ботинках часто почему-то терялись, и концы шнурков
делались пушистыми, как кисточки, и их трудно было продеть в дырочки на
ботинках, и я ходил с развязанными шнурками, и меня за
это ругали. Вспоминая
об этом, я еще больше пожалел себя.
В последний раз погружаясь в воду, я вдруг заметил, что лицо парня
повернулось в мою сторону и что-то такое мелькнуло на нем, как будто он с трудом припоминает меня.
"Это я, я! -- хотелось крикнуть мне. -- Я проплывал мимо вас, вы должны
меня вспомнить!" Я даже постарался сделать постное лицо; я боялся, что
волнение и страх так исказили его, что парень меня не узнает. Но он меня
узнал, и тонуть стало как-то спокойней, и я уже не
сопротивлялся воде,
которая сомкнулась надо мной.
Что-то схватило меня и швырнуло на берег. Как только я упал на
прибрежную гальку, я очнулся и понял, что парень меня все-таки спас. От
радости и от тепла, постепенно разливавшегося по телу, хотелось тихо и
благодарно скулить. Но я не только не благодарил, но молча и неподвижно
лежал с закрытыми глазами. Я был уверен, что мое спасение не стоит его
намокшей одежды, и старался оправдаться серьезностью своего положения.
-- Надо сделать искусственное дыхание, -- раздался голос девушки надо мной.
-- Сам очухается, -- ответил парень, и я услышал, как хлюпнула вода в его туфле.
Что такое искусственное дыхание, я знал и поэтому сейчас же затаил
дыхание. Но тут что-то подступило к горлу, и изо рта у меня полилась вода. Я
поневоле открыл глаза и увидел лицо девушки, склоненное надо мной. Она
стояла на коленях и, хлопая жесткими, выгоревшими ресницами, глядела на меня
жалостливо и нежно. Потом она положила руку мне на лоб, рука была теплой и
приятной. Я старался не шевелиться, чтобы не спугнуть ее ладонь.
-- Трави, трави, -- сказал парень, оборачиваясь ко мне и снимая рубашку.
Рубашка потемнела, но у самого ворота была белой, как и раньше: туда
вода не доставала. Когда он заговорил, я понял, что расплаты за причиненный
ущерб не будет. Я сосредоточился и "стравил": было приятно, что у меня в
животе столько воды. Ведь это означало, что я все-таки по-настоящему тонул.
-- Будешь теперь заплывать? -- спросил у меня парень, с силой выкручивая снятую рубашку.
Он теперь разделся и стоял в трусах. Ладный и крепкий, он и раздетый казался нарядным.
-- Не буду, -- охотно ответил я. Мне хотелось ему угодить.
-- Напрасно, -- сказал парень и еще туже закрутил рубашку.
Я решил, что это необычный взрослый и действовать надо необычно.
Я встал и, шатаясь, пошел к морю, легко доплыл до своего островка и
легко поплыл обратно. Море возвращало силу, отнятую страхом. Парень стоял на
берегу и улыбался мне, и я плыл на улыбку, как на спасательный круг. Девушка
тоже улыбалась, поглядывая на него, и видно было, что она гордится им. Когда
я вылез из воды, они медленно шли вдоль берега, и девушка держала в руках
свою ненужную, наконец закрытую книгу. Я лег на горячую гальку, стараясь
плотнее прижиматься к ней, и чувствовал, как в меня входит крепкое, сухое тепло разогретых камней.
Так он и ушел навсегда со своей девушкой, ушел, мимоходом вернув мне жизнь.
