блокнотик, куда он что-то вписывал после опроса. Я не помню, чтобы он на
кого-нибудь кричал, или уговаривал заниматься, или грозил вызвать родителей
в школу. Все эти штучки были ему ни к чему.
Во время контрольных работ он и не думал бегать между рядами,
заглядывать в парты или там бдительно вскидывать голову при всяком шорохе,
как это делали другие. Нет, он спокойно читал себе что-нибудь или перебирал
четки с бусами, желтыми, как кошачьи глаза.
Списывать у него было почти бесполезно, потому что он сразу узнавал
списанную работу и начинал высмеивать ее. Так что списывали мы только в
самом крайнем случае, если уж никакого выхода не было.
Бывало, во время контрольной работы оторвется от своих четок или книги и говорит:
-- Сахаров, пересядьте, пожалуйста, к Авдеенко. Сахаров встает и смотрит на Харлампия Диогеновича вопросительно. Он не
понимает, зачем ему, отличнику, пересаживаться к
Авдеенко, который плохо
учится.
-- Пожалейте Авдеенко, он может сломать шею.
Авдеенко тупо смотрит на Харлампия Диогеновича, как бы не понимая, а
может быть, и в самом деле не понимая, почему он может сломать шею.
-- Авдеенко думает, что он лебедь, -- поясняет Харлампий Диогенович. -Черный лебедь, -- добавляет он через мгновение, намекая на загорелое,
угрюмое лицо Авдеенко. -- Сахаров, можете продолжать,
-- говорит Харлампий Диогенович.
Сахаров садится.
-- И вы тоже,-- обращается он к Авдеенко, но что-то в голосе его едва
заметно сдвинулось. В него влилась точно дозированная порция насмешки. -...Если, конечно, не сломаете шею... черный лебедь! -твердо заключает он,
как бы выражая мужественную надежду, что Александр
Авдеенко найдет в себе
силы работать самостоятельно.
Шурик Авдеенко сидит, яростно наклонившись над тетрадью, показывая
мощные усилия ума и воли, брошенные на решение задачи.
Главное оружие Харлампия Диогеновича -- это делать человека смешным.
Ученик, отступающий от школьных правил, -- не лентяй, не лоботряс, не
хулиган, а просто смешной человек. Вернее, не просто смешной, на это,
пожалуй, многие согласились бы, но какой-то обидно смешной. Смешной, не
понимающий, что он смешной, или догадывающийся об этом последним.
И когда учитель выставляет тебя смешным, сразу же распадается круговая
порука учеников, и весь класс над тобой смеется. Все смеются против одного.
Если над тобой смеется один человек, ты можешь еще как-нибудь с этим
справиться. Но невозможно пересмеять весь класс. И если уж ты оказался
смешным, хотелось во что бы то ни стало доказать, что ты хоть и смешной, но
не такой уж окончательно смехотворный.
Надо сказать, что Харлампий Диогенович не давал никому привилегии.
Смешным мог оказаться каждый. Разумеется, я тоже не избежал общей участи.
В тот день я не решил задачу, заданную на дом. Там было что-то про
артиллерийский снаряд, который куда-то летит с какой-то скоростью и за
какое-то время. Надо было узнать, сколько километров пролетел бы он, если бы
летел с другой скоростью и чуть ли не в другом направлении.
В общем, задача была какая-то запутанная и глупая. У меня решение никак
не сходилось с ответом. А между прочим, в задачниках тех лет, наверное из-за
вредителей, ответы иногда бывали неверные. Правда, очень редко, потому что
их к тому времени почти всех переловили. Но, видно, кое-
кто еще орудовал на
воле.
Но некоторые сомнения у меня все-таки оставались. Вредители
вредителями, но, как говорится, и сам не плошай.
Поэтому на следующий день я пришел в школу за час до занятий. Мы
учились во вторую смену. Самые заядлые футболисты были уже на месте. Я
спросил у одного из них насчет задачи, оказалось, что и он ее не решил.
Совесть моя окончательно успокоилась. Мы разделились на две команды и играли до самого звонка.
И вот входим в класс. Еле отдышавшись, на всякий случай спрашиваю у отличника Сахарова:
-- Ну, как задача?
-- Ничего, -- говорит он, -- решил. При этом он коротко и значительно
кивнул головой в том смысле, что трудности были, но мы их одолели.
-- Как решил, ведь ответ неправильный?
-- Правильный, -- кивает он мне головой с такой противной уверенностью
на умном добросовестном лице, что я его в ту же минуту возненавидел за
благополучие, хотя и заслуженное, но тем более неприятное. Я еще хотел
посомневаться, но он отвернулся, отняв у меня последнее утешение падающих: хвататься руками за воздух.
Оказывается, в это время в дверях появился Харлампий Диогенович, но я
его не заметил и продолжал жестикулировать, хотя он стоял почти рядом со
мной. Наконец я догадался, в чем дело, испуганно захлопнул задачник и замер.
Харлампий Диогенович прошел на место.
Я испугался и ругал себя за то, что сначала согласился с футболистом,
что задача неправильная, а потом не согласился с отличником, что она
правильная. А теперь Харлампий Диогенович, наверное, заметил мое волнение и первым меня вызовет.
Рядом со мной сидел тихий и скромный ученик. Звали его Адольф Комаров.
Теперь он себя называл Аликом и даже на тетради писал Алик, потому что
началась война и он не хотел, чтобы его дразнили Гитлером. Все равно все
помнили, как его звали раньше, и при случае напоминали ему об этом.
