табак. Понесет его Зина. Она натягивает на себя зеленое праздничное
платьице, обувается в сандалии. Все-таки как-никак на люди выходит.
С корзинкой в руке с какой-то девичьей пристойностью она переходит двор
и, оглянувшись, сворачивает на тропу.
-- Не бойся, я здесь стою, -- говорит тетушка, следя за ней с веранды.
Зина исчезает за изгородью, а через несколько минут, когда она доходит
до самого страшного места, где особенно густо обступают тропу заросли
ежевики, папоротников, бузины, вдруг раздается ее голос. Отчаянно фальшивя,
она поет неведомо как залетевшую в горы песенку, которая почему-то и тогда
казалась устаревшей:
Нас побить, побить хотели,
Нас побить пыталися,
Но мы тоже не сидели,
Того дожидалися...
И вдруг не выдержала, побежала, встряхивая и рассыпая слова песенки.
-- Понесло, -- говорит тетушка, улыбаясь голосом. Вздохнув и помедлив, входит в кухню.
Слышно, как дедушка возится на веранде, обтачивая новую ручку для
теткиной мотыги. Чувствуется, что после еды у него
хорошее настроение, он
что-то напевает себе и строгает ручку.
-- Наелся мяса и поет, -- говорит дядя насмешливо, кивая в сторону деда.
И вдруг дедушка замолкает. Может, услышал? Мне делается как-то неприятно.
Я люблю дядю. Я знаю, что он самый умный из всех знакомых мне людей, и
я знаю, что ему не мясо жалко, просто он завидует дедушкиной безмятежности.
Сам он редко бывает таким, разве что во время пирушки какой-нибудь...
Но сейчас вдруг горячая жалость к дедушке пронизывает меня. "Дедушка,
деду, -- думаю я, -- за что они тебя все ругают, за что?.. "
В тишине слышно старательное сопение дедушки и сочный звук стали,
режущей свежую древесину: хруст, хруст, хруст...
У дяди Кязыма была замечательная скаковая лошадь. Звали ее Кукла. Почти
каждый год на скачках она брала какие-нибудь призы. Особенно она была сильна
в беге на длинные дистанции и в состязаниях, которые, кажется, известны
только у нас в Абхазии, -- чераз.
Суть чераза состоит в том, что лошадь разгоняют и заставляют скользить
по мокрому полю. При этом она не должна спотыкаться и не должна прерывать
скольжения. Выигрывает та, которая оставляет самый длинный след.
Возможно, это состязание вызвано к жизни условиями горных дорог, где
умение лошади в трудную минуту скользить, а не падать, особенно ценно.
Я не буду перечислять ее стати, тем более что ничего в них не понимаю.
Я ушел от лошади, хотя и не пришел к машине.
Внешность Куклы помню хорошо. Это была небольшая лошадь рыжей масти с
длинным телом и длинным хвостом. На лбу у нее было белое пятнышко. Одним
словом, внешне она мало отличалась от обычных абхазских лошадей, но, видно,
все-таки отличалась, раз брала призы и была всем известна.
Днем она паслась в котловине Сабида или в ее окрестностях. К вечеру
сама приходила домой. Неподвижно стояла у ворот, время от времени прядая
маленькими острыми ушами. Дядя выносил ей горстку соли и кормил ее с руки,
что-то тихо приговаривая. Кукла осторожно дотягивалась до его ладони,
раздувала ноздри, страшно косила фиолетовым глазом с выпуклым белком,
похожим на маленький глобус с кровавыми меридианами.
Во время прополки кукурузы дядя собирал срезанные стебли, и вечером
лошадь хрустела свежими листьями молодой кукурузы.
Тетя Маница, дядина жена, иногда ворчала, что он только и занят своей
лошадью целыми днями. Это было не совсем так. Дядя был хорошим хозяином. Я
думаю, что тетя Маница слегка ревновала его к лошади, а может, ей было
обидно за коров и коз. Впрочем, кто его знает, почему ворчит женщина.
Иногда Кукла не возвращалась из котловины Сабида, и дядя, как бы поздно
ни узнавал об этом, сейчас же подпоясывался уздечкой, топорик через плечо и
уходил искать. Бывало, возвратиться поздно ночью по пояс в росе или весь
мокрый, если дождь. Присядет у огня, греется.
Красивая, резко высеченная
большая голова, неподвижно растопыренные пальцы. Сидит
успокоенный, главное
дело сделано -- Кукла найдена.
В жаркие дни дядя водил ее купать. Стоя по пояс в ледяной воде, он
окатывал ее со всех сторон, расчесывал гриву,
выдергивал репьи и всякую
труху.
-- Мухи заедают, -- бормотал он и соскребал с ее живота пригоршни твердых, нагло упирающихся мух.
В воде Кукла вела себя более спокойно. Она только изредка дергалась и не переставала дрожать.
Стоя на берегу ручья, я любовался дядей и его лошадью. Каждый раз,
когда он наклонялся, чтобы плеснуть в нее водой, на его худом, костистом
теле прокатывались мускулы и выделялись ребра. Иногда к его ногам
присасывались пиявки. Выходя из воды, он спокойно отдирал их и одевался.
Этих пиявок мы смертельно боялись и из-за них не купались в ручье.
После купания дядя иногда сажал меня на Куклу, брал в руки поводья, и
мы подымались наверх, к дому. Тропинка была очень крутая, я все время боялся
соскользнуть с мокрой лошадиной спины, всеми силами прижимался ногами к ее
животу и крепко держался за гриву. Ехать было мокро и неудобно и все-таки
приятно, и я держался за лошадь, испуганно радуясь и смущаясь оттого, что
чувствовал ее отвращение к седоку и смутно сознавал, что это отвращение
