Дядя ваял ящик одной рукой и как-то нехотя отнес его домой. Даже по
спине его видно было, до чего ему нехорошо. Куклу
привязали рядом с лошадью
Мустафы.
Снятая подкова блестела, как серебряная, я заслонил ее, чтобы потом
незаметно поднять, но дедушка отодвинул меня и поднял ее сам. Он тут же
прибил ее к порогу -- на счастье. Там уже была прибита другая подкова, но
она порядочно протерлась, а эта даже в тени блестела как серебряная. Может
быть, дед решил, что пришло время обновлять счастье.
Мустафа уезжал. Дядя поддерживал его лошадь под уздцы. Лошадник крепко
ухватился руками за скрипнувшее седло и вдруг замер.
-- Может, переседлаем? -- сказал он, как бы собираясь сорвать седло со своей лошади и перенести его на дядину.
С яблони сорвалось яблоко и, глухо стукнувшись о траву, покатилось.
Кукла вздрогнула. Я проследил глазами за яблоком, чтобы потом поднять его.
Оно остановилось у изгороди, в зарослях сорняка.
-- Не стоит, Мустафа, -- сказал дядя Кязым, подумав. Мустафа вскочил на свою лошадь.
-- Всего, -- сказал он и тронул ее камчой.
-- Хорошей дороги, -- сказал дядя и отпустил поводья только после того,
как лошадь тронулась, чтобы не казалось, что хозяин спешит избавится от своего гостя.
Мустафа скрылся за поворотом дороги, дядя вошел в дом, а я вспомнил про
яблоко и, подойдя к изгороди, раздвинул ногой заросли сорняка. Яблока там не
оказалось. Я сначала удивился, но потом увидел свинью.
Она похаживала по ту
сторону изгороди, прислушиваясь к шороху в листьях яблони. Видно, она
просунула морду сквозь прутья плетня и вытащила мое яблоко. Я прогнал ее
камнями, но это было бесполезно. Она остановилась невдалеке, продолжая
следить не столько за мной, сколько за яблоней, что было особенно обидно.
Весь этот день дядя лежал в комнате и курил. Длинный, худой, он курил,
глядя в потолок, и лежал как опрокинутый. Тетка Маница не решалась его
беспокоить и сама занималась всеми хозяйскими делами. Время от времени она
посылала нас посмотреть, что делает дядя. Мы проходили в огород и оттуда
через окошко смотрели на дядю. Он ничего не делал, только лежал и курил,
глядя в потолок, все такой же длинный, опрокинутый.
-- Что он там делает? -- спрашивала тетка, когда ми возвращались на кухню.
-- Ничего, только курит, -- говорила мы.
-- Ну ничего, пусть курит, -- отвечала она и, быстро скрутив длинную
тонкую цигарку, закуривала сама, озираясь на дверь, чтобы не увидел дед.
К вечеру пришел парень из сельсовета и спокойно, как человек, привыкший
ходить по чужим дворам, отбиваясь палкой от собак, прошел на кухню. Все
знали, зачем он пришел, и он знал, что все об этом знают, но для приличия он
сначала говорил про всякую ерунду. Дядя так и не вышел из комнаты, хотя
тетка тайком посылала за ним. В конце концов парень объявил о цели своего
прихода, сделав при этом постную мину горевестника. С этой же постной миной
горевестника он взял Куклу за повод и повел ее со двора. Он вел ее на
предельно вытянутых поводьях, словно удлиняя расстояние между собой и
лошадью, молча втолковывал нам, что она имеет дело не с ним, а с законом.
Но, пожалуй, он это делал слишком явно, и потому мы, дети, не очень поверили
ему. Мы чувствовали, что по дороге от хозяина к закону он что-нибудь отщипнет для себя самого.
Как только он вышел со двора, мы вбежали в огород и, прячась в
кукурузе, следили за ним. Так оно и оказалось. Недалеко от дома он
остановился у большого камня, осторожно влез на него и оттуда спрыгнул на
шею лошади. Кукла взвилась, но опрокинуть его не смогла. В наших краях слишком многие хорошо ездят.
-- Меблизация! -- крикнул он, не то понукая лошадь, не то оправдываясь,
и поскакал. До сельсовета было пять километров.
Мы постояли еще немного, покамест не смолк звук лошадиных копыт, и потом тихо вернулись во двор.
Через несколько дней после того как дядю взяли на заготовку леса, в
котловине Сабида медведь зарезал соседскую корову. Она долго ревела,
наверное, звала на помощь, но спуститься было некому.
Мы все столпились у
края котловины и слушали. Больше часа длился этот жуткий рев, придавленный
теменью котловины и нашим страхом. Потом он стал слабеть и удлиняться.
Казалось, голос коровы уже не пытался вырваться к людям наверх, а стекал
вместе с кровью по днищу котловины. Потом он превратился в еле слышный стон,
и этот стон был еще страшнее, чем рев. К нему особенно настойчиво и долго
прислушивались, стараясь не спутать его с другими звуками ночи, а главное -не упустить его, словно остротой слуха отдаляли мгновение смерти. Наконец
все замолкло, а потом стало слышно, как за перевалом
отдаленно грохочет
война.
Несколько дней после этого скотина, проходя мимо того места, где была
растерзана корова, ревела, вытягивая морды и принюхивалась к следам крови.
Казалось, животные давали прощальный салют своему погибшему товарищу. Потом
дождь смыл следы крови, и они успокоились.
Дядя, вернувшись домой, устроил в лесу засаду и несколько ночей
подкарауливал медведя, но он больше не появлялся.
Шли дни. Про лошадь дядя не говорил, и мы при нем о ней не вспоминали,
потому что тетка нас предупредила об этом. И без того не слишком
