справедливо. Каждый раз, как только ослабевали поводья, она поворачивала
голову, чтобы укусить меня за ногу. Но я был начеку. Обычно мы таким образом
подходили к воротам, и я слезал с лошади, празднично возбужденный оттого,
что катался на ней, и еще больше оттого, что теперь, целый и невредимый, стою на земле.
Однажды мы так же подъехали к воротам, и вдруг с другой стороны двора
появился один из наших соседей, которого почему-то особенно не любили
собаки. Они ринулись в его сторону.
-- Пошел! Пошел! -- закричал дядя, но было уже поздно. -- Держи! -- Он метнул мне поводья.
Мне кажется, лошадь только этого и ждала. Я это почувствовал раньше,
чем она повернула голову. Я вцепился в поводья изо всей силы. Она стала
поворачивать голову, и я понял, что удержать ее так же невозможно, как
остановить падающее дерево. Она пошла сначала рысью, и я, подпрыгивая на ее
спине, все еще пытался сдержать ее. Но вот она перешла в галоп, плавно и
неотвратимо увеличивая скорость, как увеличивает скорость падающее дерево.
Замелькало что-то зеленое, и ударил сумасшедший
ветер, словно на этой
скорости была совсем другая погода.
Не знаю, чем бы это кончилось, если б не мой двоюродный брат. Он жил на
взгорье, недалеко от дяди, и, услышав собачий лай, вышел посмотреть, что
случилось. Он увидел меня, выбежал на тропу, закричал и замахал руками. В
нескольких метрах от него Кукла остановилась как вкопанная, и я, перелетев через ее голову, упал на землю.
Я вскочил и удивился, что снова попал в тихую погоду. Неожиданный
толчок прервал мое удивление. Что-то опрокинуло меня и поволокло по земле.
Но тут подскочил мой брат, выхватил из рук поводья и стал успокаивать Куклу.
Оказывается, я от страха так вцепился в поводья, что не мог разжать пальцы, даже после того как упал.
С тех пор дядя меня на Куклу больше не сажал, да и я не просился. И все
же я не только не охладел к ней, но, наоборот, еще больше полюбил. Ведь так
и должно было случиться -- она знаменитая лошадь и никого не признает, кроме своего хозяина.
Надо сказать, что даже самому дяде она давалась не просто. Чтобы надеть
на нее уздечку, он медленно подходил к ней, вытягивал руку, говорил что-то
ласковое, а дотянувшись до нее, поглаживал ее по холке, по спине и наконец
вкладывал в рот железо. Такими же плавными, замедленными движениями пасечники вскрывают ульи.
Обычно, когда дядя подходил к ней, Кукла пятилась, задирала голову,
отворачивалась, вся напряженная, дрожащая, готовая рвануться от одного
неосторожного движения. Казалось, каждый раз она со стыдом и страхом
отдавалась в руки своему хозяину.
Иногда днем, когда мы ходили в котловину Сабида за черникой или
лавровишней, мы ее встречали в самых неожиданных местах.
Бывало, окликнешь ее: "Кукла, Кукла!" Она остановится и смотрит долгим,
удивленным лошадиным взглядом. Если пытались подойти, она удирала, вытянув
свой длинный красивый хвост. Вдали от дома она совсем дичала.
Бывало, где-нибудь в зарослях ежевики, лесного ореха, папоротников
раздавался неожиданный хруст, треск, топот. Леденея от страха, ждем: вот-вот
на нас набросится дикий кабан. Но из-за кустов вырывается Кукла и, как
огненное видение, проносится мимо, и через мгновение далеко-далеко затихает топот ее копыт.
-- Куклу не видели? -- спрашивал дядя, заметив, что мы возвращаемся из котловины Сабида.
-- Видели, -- отвечали мы хором.
-- Вот и молодцы, -- говорил он довольный, словно то единственное, что можно было сделать в котловине Сабида, мы сделали, а об остальном и спрашивать не стоит.
Мы все в доме, хотя дядя об этом никогда не говорил, чувствовали, как
он любит свою лошадь. Надо сказать, что и Кукла, несмотря на свою дикость,
любила по-своему дядю. Вечерами, когда она стояла у ворот, только заслышит
его голос, сразу же поворачивает голову и смотрит, смотрит...
Иногда днем дядя ловил Куклу и приезжал на ней, сидя боком -- ноги на
одну сторону. У него это получалось как-то молодо, лихо. Эта молчаливая
шутка была особенно приятна, как бывала приятна неожиданная улыбка на его обычно суровом лице.
Видно было, что у него хорошее настроение, а хорошее настроение оттого,
что предстояла особенно дальняя и интересная поездка. Дядя привязывал Куклу
к яблоне. Подогревал кувшинчик с водой, брился, мыл голову. Тетя Маница
начинала ворчать, но слова ее отлетали от него, как градины от бурки,
которую он, переодевшись, набрасывал на себя.
И вот он перекидывает ногу через седло, усаживается поудобней, в руке
щеголеватая камча. Статный, сильный, он некоторое время медлит посреди
двора, отдавая последние хозяйские распоряжения. Легко пригнувшись, сам себе
открывает ворота и удаляется быстрой рысью. В эти минуты нельзя было не
залюбоваться им, и только тетушка продолжала ворчать и делать вид, что не
слушает его и не смотрит в его сторону. Но и она не удерживается. А в руках
сито, или забытая вязанка хвороста, или еще что. Грустно ей чего-то, а чего -- мы не знаем.
...Война подходила все ближе и ближе. Где-то за перевалом уже шли бои,
и, если прислушаться, можно было услышать отдаленный, как бы уставший грохот
