— Беглый, — добавила я, а он лишь вжал голову в плечи. — Почему за тобой гнались пограничники?
— Я… я разбудил одного, когда перебирался через забор.
— Значит, это была случайность? — Парень нерешительно кивнул, впервые подняв на меня взгляд. И даже не понимал, к чему я задаю эти вопросы. — Ты знаешь, как можно незаметно перейти границу?
— З-знаю, — заикнулся он, а зрачки опять расширились. По своему желанию точно никогда бы не вернулся обратно. Очевидно. Но сейчас его мнение не имело значения. Киан с сомнением посмотрел на меня и отвернулся. Конечно, ему было неприятно. Опять вспоминал себя на его месте и меня в той роли, от которой не получается отказаться. А что еще делать? Было еще несколько вопросов, и ценность ответов на них нельзя недооценивать.
— Ты нас знаешь? Почему испугался?
— Вы… — парень замялся, опять опуская голову и теребя одной рукой рваный рукав мокрой рубахи.
— Что ты о нас слышал?
— Что Служба убьет всех, кто вам поможет. Кто увидит, но не скажет, кто… — его голос задрожал, и теперь я в полной мере поняла, почему он так сильно нас боится. Потому что способен думать лишь о собственной шкуре. Не так давно я сама была ничем не лучше, но от этой мысли не стало легче. Совсем наоборот. Чужие друг другу люди не готовы довериться и объединиться, уповая на сносное существование, которое в любую секунду может прервать Империя. Отступник, беглый раб, обвиненный в укрывательстве член семьи… Никто без рода и имени, как только на него покажут пальцем.
Передо мной опять встал вопрос: стоит ли идти на такой риск, когда дорогу я могу узнать и без согласия мальчишки? Опять принимать на себя вину, которая будет скрестись и напоминать о себе каждую секунду. Впрочем, и здесь у меня уже отняли выбор: я не могу доверить такому человеку наши жизни.
Прищурившись и сведя брови, я медленно вытащила кинжал. На скрежетание парень поднял глаза и, как от удара кнута, дернулся в сторону. Попытался подняться, но поскользнулся и опять упал на землю.
— Что ты делаешь? — испугался Киан, находя в себе смелость мне перечить. Помню, я когда-то ему говорила, что жалости не хватит на всех. И сейчас сочувствие становилось слабостью. Такое решение необходимо, но Киан уперся и, чуть ли не рыча, потянулся за кинжалом.
— Мы не можем так просто его отпустить. — Если не жизнь, то мне придется забрать хотя бы его голос.
— Ты и его убьешь? За что? Раз нет пользы, то и беречь не стоит? — зло рыкнул он, становясь напротив на расстоянии вытянутой руки. Я даже не нашлась с ответом. И не стоило ждать, что он поймет. Но почему из всех возможных вариантов, он так уверен, что я выбрала худший?! — Ты настолько циник?!
В другой день я бы, скорее всего, сдержалась. Но не сегодня. Под напором воспоминаний и его обвинений я выпустила на волю всю скопившуюся обиду и ярость.
«Не смей! Не смей обвинять меня!» — кричало что-то внутри и так сильно просилось наружу. Может, я и прокричала бы это вслух, но звук скрещивающейся стали заглушил все остальные. Я сдавала позиции, но не могла остановиться. Не могла признать, что он прав, и история опять начинает повторяться. Только не сейчас.
Руки дрожали от напряжения, из распоротой метким ударом Киана рубашки текла кровь. Я уже не чувствовала, как кто-то оттаскивал меня, пытаясь перехватить оружие. Что-то шептал и пытался успокоить. Мне так сильно хотелось выть в голос. До потери голоса. До потери пульса. Я так устала быть сильной, уверенной, беспощадной. Глаза щипало от сдерживаемых слез, и я смаргивала их, повторяя короткое «отпусти», пока Ариэн не сдавил мне плечо. Одно нажатие, и реальность стремительно покрылась мраком.
Дыхания нет. Есть только страх — жертвы, намертво зажатой в тиски. Собственный громкий и отчаянный крик. Мольбы и его грубые прикосновения, приносящие только боль. Мозолистые, огрубевшие от меча и тетивы руки с жирными липкими пальцами, сжимающие до ослепляющей боли. Перед глазами — чернота, обтянутая кровавой коркой.
Бежать, вырываться и биться птицей в клетке — без единого шанса на победу. Царапать его лицо и плечи. Пытаться удержаться за ножку стола. Плакать. Растворяться в боли, которую невозможно вытерпеть. Снова и снова слышать свое имя, ненавистное и отвратительное. Совсем чужое. Мечтать больше никогда его не услышать.
— Рэйчел-Рэйчел-Рэйчел…
И так до бесконечности. Шепотом, с придыханием и похотливой издевкой.
— Сделай мне приятно, Рэйчел, и они будут жить.
С глумливой усмешкой, обжигающей кожу.
— Давай же, сука, не ломайся!
С возбуждением и брезгливостью.
Есть только ненависть, стыд и толчки. Настоящее, которое никогда не останется в прошлом. Остается прижаться к шершавой поверхности стола, покрытой чужой и собственной кровью, и чувствовать.
Все.
Кажется, собственную смерть.
Впивающиеся в щеку и оголенную грудь занозы, резь ниже живота и страх. Ужас, панику и апатию, когда что-то вязкое и теплое касается покрасневшей от крови кожи на бедрах и пояснице.
