Плавать в этих ощущениях, кусая потрескавшиеся зубы и слышать похотливый мужской смех. Ощущать бессильную, уже слепую ненависть и в ужасе умолять остановиться. Даже когда надломится голос, когда разорвутся от натуги разбитые губы.
Всегда.
Мне не было так больно даже тогда, когда спину полосовал кнут. Эта боль стала совсем другой. Я смотрел на Нее — на нее — сквозь пелену ярости и обиды, все еще сжимая двумя руками рукоять кинжала. И не мог расцепить зубы, когда Ариэн примирительно положил на мои кисти свою руку. Что-то внутри треснуло, раскололось пополам, обнажив эмоции, которых я не испытывал, кажется, всю свою жизнь. Их невозможно было уместить в собственном понимании, когда меня прожигали ненавистью ее темные глаза. Уже не теплые и близкие: чужие, жестокие. Или они всегда были такими?
Эвели рычала, пытаясь скинуть руку Ариэна. Недолго. И когда стала оседать на землю, я не подумал ее подхватить. Просто стало словно все равно. Я плыл в тумане, впитывая горечь предательства. Будто это я был тем беглецом, судьба которого решилась без его участия. Имени которого никто из нас так и не спросил. Всего лишь имени, на которое имеет право каждый человек — неважно, есть ли на нем клеймо или кандалы. И она не спросила. Даже не думала узнать хоть что-то просто потому, что подобное не имело для нее никакого веса.
Как я мог не понять это раньше?..
Я со злостью бросил на землю кинжал и повернулся к берегу, с разбега ныряя в ледяную воду. Наружу просились слезы. Хоть немного остудить разум. Понять, что делать дальше. Нет, я не хотел подпускать к себе вообще никаких мыслей. Потому что от любой из них становилось невыносимо больно. Не следить за беглецом, не спрашивать у Ариэна, что он сам об этом думает. Прятать трупы. Нет. Все это не со мной. Кажется, я впервые по-настоящему захотел вновь стать невольником, просто существовать, отрешившись от любых эмоций. Так было бы в сотню раз проще. Существовать рядом с ней, наблюдать и мечтать, что она когда-нибудь заметит.
Я зарычал под водой, выпуская почти весь набранный воздух. Течение било под колени, пытаясь увести вперед, и на сопротивление почти не осталось сил. Ноги свело судорогой, в легких закончился воздух, но я до последнего держался за подводные камни, ломая ногти. Просто прячась. Еще мгновение. Еще одно. До тех пор, пока вода до онемения не сдавила грудную клетку. Ариэн что-то кричал мне с берега, но я не слышал.
Сегодня я лишился всего. Или у меня никогда ничего не было.
Все завертелось слишком быстро. Я не успел уловить суть зародившегося спора, когда стало поздно. И уже бесполезно было узнавать причину: Киан с Эвели вновь сцепились в схватке, только теперь по-настоящему. С такой яростью, как могут биться только заклятые враги, а ведь чего стоило заметить изменения раньше?.. После Нордона все расползалось по швам. Иллюзия выбора, защищенности, веры.
Найденный парень как-то совсем ссутулился, лишь раз посмотрев на меня. Но я обратил внимание, как он мельком поглядывает на густой хвойный лес, рядом переходящий в лиственный. Кажется, именно из-за беглеца и начался спор. И сейчас в его глазах плескался ужас, подкашивались ноги, но он упрямо продолжал стоять, каждую секунду мечтая сорваться на бег. Я аккуратно приоткрыл завесу в его память, но мельтешащие перед глазами фрагменты, от которых меня повело в сторону, не желали складываться в общую картинку. Ему по-прежнему было слишком страшно.
Тогда я спешно подвел лошадь к поляне и стреножил, лишь бы только не стоять в ожидании чего-то. Глупо, но глядя на лежащую на расстеленном наспех покрывале Эвели, я чувствовал абсолютную растерянность. Ее я тоже никогда не видел настолько… Даже не находилось слова. Разъяренной, злой. Отчаявшейся? Даже в тот разговор, когда я добровольно опустился перед ней на колени. Даже тогда ее слова не сопровождались никакими эмоциями, а взгляд оставался ясным. Но у всех есть предел, теперь он достигнут.
Как бы ни было сейчас, но моя жизнь до сих пор зависела от нее. Просто уже совсем в другом смысле. Я не верил в себя ни секунды, пока не оказался в ее плену. Пока не узнал родственную — изуродованную шрамами — душу. Без тени стыда, который испытывает раб в абсолютном подчинении господину, я по-настоящему захотел, чтобы она вела меня вперед. Это помогало сосредоточиться, не потеряться во всем, что происходит вокруг. Только уверенность, вера, что мы можем искупить свою вину. Что восстание — это мой долг. Кажется, я просто не смогу идти, если она сдастся.
