Азкабан. Это было намного хуже, чем он мог себе вообразить. Там не было ничего, кроме времени. Времени, которое так легко было заполнить мыслями, воспоминаниями, сожалениями и страхом. Опять страх. За Нарциссу, Драко, Мэнор — за всё, что у него было и что теперь оказалось в чужой власти. Это ужасное, сводящее с ума ощущение, что ты ничего не можешь контролировать и от тебя ничего не зависит. Он много думал о том, что же он дал своей семье — тем, кого поклялся оберегать во что бы ты ни стало. Выходило, что наиболее ценным приобретением оказалась вассальная клятва полубезумному и невероятно могущественному чёрному магу. Смешно. Минуты в Азкабане медленно перетекали в часы, а Люциус представлял себе возможные исходы, один ужаснее другого. И когда он наконец выбрался оттуда, горечь и яд сожалений и постоянного страха отравили его настолько, что он просто начал пить как последний… Люциус поморщился и, отлепившись от подоконника, направился в гардеробную, которая соединяла кабинет со спальней. Там его ожидала приготовленная эльфами светло-серая парадная мантия. Он принялся переодеваться, а мысли по-прежнему бродили по тускло освещённым лабиринтам воспоминаний о том смутном времени.
И как Нарцисса это выдержала? Они с Драко далеко, над одним висит угроза казни, над другим — поручение Лорда, а её одиночество в огромном пустом особняке разбавляют сборы «ближнего круга». Но она смогла. Очарование Нарциссы было таково, что даже Лорд её не трогал: называл «прекраснейшим цветком Малфой-Мэнора», ни разу не отправил на операцию, но при этом доверял ей — насколько он вообще мог кому-то доверять. Разве можно было ею не восхищаться: в их гостиной происходил очередной «допрос», несчастная жертва корчилась под заклятиями Макнейра, а Нарцисса, брезгливо подбирая забрызганный кровью подол, спрашивала, не хочет ли милый Уолден прерваться на бокал холодного шампанского. «Милый Уолден», вытирая пот со лба, говорил, что да, отчего бы не прерваться, благодарю. «Драко, распорядись», — она непринуждённо подталкивала позеленевшего от всего увиденного сына к дверям и улыбалась, всегда улыбалась. А Белла? Помимо Лорда, она хоть как-то слушалась только её, свою младшую сестру. Он же… Люциус вздохнул, поправляя манжеты. Говоря по правде, он прятался за Нарциссу. «Сохраняй лицо, Люциус. Что бы ни случилось — сохраняй лицо и держи спину. В этом наша сила и в этом наше обязательство», — так повторял ему дед, а потом и отец, раз за разом, с самого детства. И после Азкабана ему ещё удавалось это: если не быть, то хотя бы казаться Малфоем. Но когда Лорд забрал его палочку… Он на мгновение прикрыл глаза: Мордред, как же это было больно. В десятки раз хуже Круцио, которое ему также довелось испытать за то время — в какой-то момент он стал сильно раздражать Лорда. Но утратить палочку… Вяз и сердечная жила дракона — Люциус почувствовал, когда её не стало. Стиснув зубы, расслышал тихий полустон-полувсхлип, с которым она умирала. И ощущая во рту вкус собственной крови, он понял: кончено, ничего уже не будет так, как прежде. Лишь ладонь жены всё так же сжимала его руку.
На мгновение вынырнув из серой хмари воспоминаний, Люциус придирчиво изучил себя в зеркале. Слегка постаревший или, говоря галантным языком этикета, «зрелый», но по-прежнему статный мужчина. Седина незаметна в платиновых, ничуть не поредевших волосах. Он вежливо оскалился, имитируя радушную улыбку, и отвесил изящный неглубокий поклон, приветствуя воображаемых гостей. По зеркалу прошла рябь, точно оно содрогнулось. Люциус усмехнулся и занялся причёской.
Тогда, после их нападения на дом Поттера, казалось, ушли последние силы. Лорд просто растоптал его — походя, между делом. И он уже больше не выныривал из бутылки с ароматным кларетом, вплоть до того момента, когда окрик Нарциссы разорвал похмельную одурь: «Драко! Мы уходим!» И Люциус осознал, что там, в Хогвартсе сейчас решается судьба Магического мира, но Драко и Нарцисса уходили, и их силуэты таяли в пелене тумана, пахнущего дымом и палёной плотью, а он оставался один, совсем один.* И Люциус сделал выбор. И не сожалел о нём. Теперь не сожалел. А тогда, ввалившись в свой кабинет, он напился так, что все его предыдущие возлияния меркли перед тем, что он устроил. Пусть завтрашний день, каким бы он ни был, никогда не настанет, а если настанет, то пусть Нарцисса обо всём позаботится, пожалуйста… И она, конечно, нашла выход: уникальное женское чутьё подсказало, как поступить. Утром, когда Люциус с трудом поднялся с обитой шёлком софы, она, как всегда деликатно постучав, вплыла в разгромленный кабинет. Свежая и прекрасная, словно всю ночь мирно спала в своей лиловой спальне, Нарцисса подошла к нему и вдруг обняла: крепко, порывисто, но вместе с тем нежно и так доверчиво, словно он был чем-то непоколебимым, способным защитить и укрыть ото всех напастей. Прижавшись к нему и глядя снизу вверх, она робко улыбнулась и спросила:
— Что будем делать, дорогой?
