Вот так. Словно не она в течение этих лет принимала в своей гостиной убийц и безумцев, сходя с ума от тревоги за семью и страха за их будущее; словно это не она, не моргнув глазом, солгала самому могущественному тёмному магу и непревзойдённому легилименту; словно не она каждое утро отправляла к нему эльфов, чтобы убрали осколки и пятна рвоты. Хрупкая и беззащитная, супруга смотрела ему в глаза, не замечая ни похмельной дрожи, ни запаха перегара, и задавала такой невинный, типично женский вопрос, во всём полагаясь на него, сильного мужчину. Люциус вдруг осознал, что пока он тут оплакивает рухнувшие надежды на небывалое величие и правильный общественный порядок, его семья и дом уязвимы, как никогда. И тогда он, сглотнув, неуклюже погладил её по спине и хрипло ответил:
— Я обо всём позабочусь, дорогая. А ты распорядись, чтобы подали завтрак.
Кивнув, она вышла. Антипохмельное зелье супруг мог найти и без её помощи.
Приняв душ и побрившись, он спустился в столовую. Нарцисса молча протянула ему «Ежедневный Пророк» — в тот день это был лишь небольшой листок с одной-единственной новостью. Кивнув, Люциус принялся за кофе и сдержанно сказал:
— Что ж, пожалуй, это наилучший исход.
Для Магической Британии — наилучший, а для них? Превозмогая лёгкую тошноту, Люциус неторопливо жевал тосты, а в голове, разгоняя алкогольный туман, звенели шестерёнки и щёлкали костяшки банковских счётных досок. Закончив завтракать, он поднялся, тронул губами щёку жены и, кивнув бледному Драко, вышел. Сначала — Гринготс, потом — министерство.
Все последующие дни примерно так и протекали. Утром он завтракал и уходил на весь день. Министерство, Аврорат, Визенгамот. Вызовы, допросы, признания, очные ставки. Сотни раз повторяя одно и то же разным людям, Люциус просил лишь, чтобы не трогали Драко и Нарциссу. Но это, конечно, было неминуемо: они тоже получили свою долю унижения, хоть и не такую большую. Надо отдать должное Шеклболту — он оказался справедливым человеком. А может быть, просто хотел продемонстрировать столь модную нынче в среде политиков толерантность. Но как бы то ни было, за всем новый министр уследить не мог, а толпа требовала крови таких, как Малфои, стремясь компенсировать месяцы страха и ощущения беззащитности перед законами Волдеморта. И приходя в качестве просителя в кабинеты тех, в сторону кого он раньше и не посмотрел бы, Люциус с трудом сдерживал тошноту: мелкие людишки, поднявшиеся на мутной волне послевоенной неразберихи, они были рады, так рады унизить его, зная, что он целиком и полностью зависит от них. Но к счастью, деньги всегда остаются деньгами, а все свои сбережения Люциус обезопасил в первый же день — да будет благословенна система банков непоколебимого и беспристрастного Гринготса. И всякий раз, когда Люциусу приходилось улыбаться, здороваться за руку с очередным отребьем, поминать какое-то несуществующее дальнее родство, просительно пододвигать мешочек, набитый галеонами, он точно знал, для чего это делает: чтобы не обнаружить однажды в своём доме равнодушно расхаживающих авроров. За тайны Мэнора он был спокоен и обысков не боялся: дом получил приказ хранить свои секреты, и пара аврорских налётов ничего не дали. Но всегда оставалась возможность, что в министерстве примут одно-единственное решение, подпишут один-единственный пергамент, и тогда под сводами благородного особняка прозвучит официальное: «Пройдёмте с нами…» И хорошо, если придут только за ним.
Идея переезда в первые же дни была отвергнута Нарциссой. Тогда в ней вновь прорезалась та грань натуры, благодаря которой все они пережили последние несколько лет.
— Мы не будем убегать, Люциус.
— Но…
— Нет! — синие глаза непримиримо сверкнули. — Мы останемся в своём доме.
