— Горюшко наше, горюшко, — слышалось из толпы у военкомата, разместившегося в деревянном доме с большими окнами. Дом стоял на выезде из Пласта. К военкомату съезжались из окрестных деревень. В телегах сидели ребятишки, а женщины и мужчины толпились группами, угощались, пели протяжно, обнимались и плакали. Пластовчане приходили родственными семьями, или друзья провожали друзей, соседи — соседей.
С крыльца военкомата зачитывался список — первая строевая перекличка. Дважды услышали мы с бабушкой фамилию Чистов. Колыхались людские толпы, охваченные волнением, ожиданием — близился час расставания. И, как ни странно, вроде бы не о чем было говорить. Я обратил внимание на подсолнушек в соседнем огороде. То и дело вскидывался он на ветру, взмахивая широкими листьями.
— Куда же подсолнушек торопится, куда спешит? — сказал Ваня и посмотрел на бабушку, она стояла как отрешенная.
Подошла грузовая машина, и сразу дали команду садиться. Бабушка не поцеловала, не обняла Ивана, лишь твердо сказала:
— Ну, с богом.
Мужчины полезли в кузов, а провожающие не то подталкивали их, не то удерживали, цепляясь до последней минуты за своих. Я тоже оказался в тесной галдящей толпе. Женщины голосили над ухом, выкрикивали каждая что-то свое: «Пиши с дороги… Гриша, Гриша — прощай!.. Слышишь, погляди на сына-то!» — поднятый над головами ребенок смотрел на мир, будто птенец из скворечни, а все было огромно, шумно и непонятно ему.
Ваню прижали у кабины. Я кое-как пробрался и потянул его за рукав. Он обрадовался, увидев меня, мы посмотрели друг на друга и крепко пожали руки.
Грузовик было тронулся, но мотор осекся и заглох — толпа снова хлынула к машине. Женщины притиснули меня к борту, я опять оказался около Вани. А он, высвобождая руку, высыпал мне горсть сахару, выданного в военкомате. Мотор завелся, и машина тронулась. Ревущая пестрая толпа двинулась следом и стала отставать. Женщин будто ушибло, они поняли, наконец, что все кончено: не догнать, не угнаться, не остановить, и еще долго стояли на дороге растерянные, одинокие, оставленные…
— Да что это-о-о! — застонала одна и рухнула в пыль. Ее подхватили под руки и повели.
Деревенские женщины сноровисто запрягали лошадей: увязывали чересседельники, затягивали супонь, по-мужски упираясь коленом, вскакивали в телегу, дергая в горячке вожжи и обнимая ребятишек, — уезжали домой солдатками.
Скоро никого не осталось. В огороде мотался подсолнушек у изгороди, да и он, словно последний раз, взмахнул широкими листьями и скрылся. А туда, где стояли повозки, бежали куры, слетались воробьи.
Вечером я встретил Николая Станиславовича.
— Проводил Ваню? — спросил он. — Ну, не печалься. Понимаю, тяжело расставаться с другом, у самого душа не спокойна. Яковлевну жалко… Она плакала?.. Теперь будет молиться за Ивана, верует она в бога по привычке, не больше. С детства приучили. Ты навещай ее, не забывай. Яковлевна хотя и строгая с виду, но добрая.