На краю поля возле машины сгрудились женщины. Замахиваясь, они старались достать кого-то кулаками. Они сопели, экали, успевая награждать шофера тумаками, пока он не забрался в кабину и не спрятал голову. А в стеженых брюках уж было не страшно. Да и бабы поостыли. Расступившись, они устало смотрели, как шофер стал вылезать, не оглядываясь ни на кого, и уткнулся лицом в ладони.
— Я, я-то при чем, брезент не дали! — заговорил он девичьим голосом. — Ведь не руду возить посылали, а зерно… Хлеб-то, небось, дороже золота теперь.
Женщины стояли потупясь, им стыдно было смотреть друг дружке в лицо. Казалось, они тоже готовы были заплакать, зареветь от досады или обиды на себя, а скорее всего, от бессильной злобы на войну — проклиная ее день и ночь! Но и никто из них не успокаивал молодую девку. Проплакавшись, она достала рукоятку, долго громыхала, вставляя ее, чтобы завести мотор. Тогда Ваня тронул ее за плечо и стал помогать. Одна из женщин будто очнулась:
— Бабоньки! Да ведь это же хлеб, что мы стоим, — схватила солому и бросилась затыкать щели в кузове.
Так, общим миром отправили машину. Оставшись один, Ваня потрогал кусочек хлеба в кармане, уже который раз покушаясь на него, и на этот раз не удержался, съел!
Николай Станиславович обнял Ваню, они шли знакомым переулком, мимо соседских изб. Художник говорил, что расставание неизбежно — недавно проводили Женю Недзельского, Борю Аслаповского, теперь пришла его очередь.
— Мне бы тоже идти с вами, да еще в юности получил травму, — досадовал Качинский, все грузнее опираясь на Ваню и прихрамывая. — Желаю, чтобы ни пуля, ни осколок не задели, миновали бы тебя все беды…
Ваня знал, что учитель больше, чем к кому-либо, привязан к нему. Вот и прощались они трогательно, долго, несколько раз прошли по переулку взад вперед — говорили и молчали.
Домой Ваня пришел поздно. Бабушка ждала его. И ни она, ни Ваня не уснули в эту ночь. Многое тревожило двух разных по возрасту, но дорогих друг другу людей. Мысли о расставании, сожаление, что надо оставлять на время мечту об искусстве…
Конец августа выдался тихим. В березовые леса уже закрадывались осенние прядки. Проселочные дороги были затрушены сеном, его свозили с полей. Галки, грачи и вороны собирались в стаи, иногда поднимались в небо и кружили.
Рано утром бабушка заварила какие-то душистые листья вместо чая, достала напоследок вишневого варенья. А Ваня пересмотрел рисунки, полистал дневник:
Затем макнул перо и размахнулся на чистом листе:
«Больше не записываю, призван в армию».
В холщовый мешок, сшитый бабушкой, он положил альбом, акварельные краски и несколько цветных карандашей. Взял с полки тоненькую книжечку «Начинающему скульптору», автор Иннокентий Жуков, раскрыл ее и наугад прочел: «Работайте упорно!..»
— Возьму с собой, — решил он и тут же передумал: «Нет, оставлю, а если понадобится и будет возможность читать, попрошу выслать».
Когда они позавтракали, Ваня завязал походный мешок лямкой, примерил его и собрался было идти, но бабушка остановила:
— Присядем…
Посидели, помолчали, бабушка встала первая, обернулась к иконе и незаметно вскинула руку…
Одетая во все черное, Яковлевна накинула светлый платок и торжественно-прямая, строгая вышла из ворот вслед за Иваном.
У нашего дома он остановился, заглянул в раскрытое окно и весело попрощался:
— До свиданья, тетя Анисья!
Мама моя всплеснула руками:
— Ваня! Оладышков тебе на дорожку… — хотела чем-то еще угостить, но уже комкала фартук и тянула его к лицу.
— Спасибо, — поблагодарил Ваня на ходу, а мама выглянула в окошко и дрогнувшим голосом:
— Возвращайся, Ваня!
— Вернусь! — ответил он, оглядываясь и махая.
Я пошел с другом, а у мамы, конечно же, заныло сердце, может быть, зря иногда журила ребят и считала бездельем наши увлечения — поплакала, представив себе, что и меня вот так же скоро проводит…