Вечернее солнце продело оранжевый луч сквозь игольчатую ветвь сосны и задержалось на лице лейтенанта. «Последнее ласковое тепло, последний луч и больше ничего, все будет навечно засыпано землей», — думал Ваня. Очнулся он от трескучего залпа из карабинов. Гроб, покачиваясь на вожжах, принесенных ездовыми, опускался, царапая углами узкую могилу. Первое потрясение, первая жертва на пути к фронту. А какой был солнечный день!
Несколько раненых бойцов остались в строю, еще нескольких отвезли на подводах в полевой санбат.
Приказ и война звали вперед. Без трубача, которого не было, и без командира они выступили в поход. Сержант Чистов успел выпросить у писаря фотографию Климцова, в надежде, что когда-нибудь он нарисует его портрет или вылепит бюст. Он вовсе и не подозревал, что шагал в боевом марше по земле в тех местах, где родился известный скульптор Конёнков. Указатель «Екимовичи», который видели в начале пути, показывал дорогу в сторону родного села Конёнкова. Но Ваня ничего не знал об этом скульпторе. Да и что он мог узнать и познать в свои неполные девятнадцать лет — жизнь еще только начиналась. Но отчего-то было тревожно, необъяснимо тоскливо, чуть ли не хотелось плакать. Может быть, все это из-за гибели Климцова.
В шеренге шел раненый солдат, переживший боевое крещение, и все повторял: «Страшно-то как было. Ох, и стра-ашно». Он был веснушчатый, светловолосый и совсем юный, рядом с таким же юным, смугловатым, но рослым сержантом.
После злополучного солнечного дня стало пасмурно и прохладно, а было лишь начало августа. «Пасмурно-то лучше, — рассуждали служивые, — авиация на приколе». Однако передвигались скрытно, в сумерках, с ходу форсировали речки вброд. Пожилой солдат опять крестился. «За всех, — говорил он, — ильин день прошел, вода теперь холодная».
— Не блажи, батя, — смело заходил в воду разбитной Маликов, — это море нам в самый раз по колено.
— Да разве простуды нам опасаться — пули, снаряда, танки пойдут на нас, — в запальчивости говорил старшина и, оглядываясь, подавал команду:
— Подтя-ни-и-сь!
Все ближе и отчетливее слышались громовые раскаты. Они перехлестывались, строчили, точно прошивая землю, и глухо сотрясали ее. Фронт был рядом.
Бабушка Яковлевна иногда заносила солдатское письмо от Ивана моей маме. Она доставала его, завернутое в платок, и подавала молча. Слова были вовсе не нужны: молча и сдержанно радовались солдатским письмам, кто знает, что оно несло, какую весть.
Бабушка расстегивала старинную шубу с потертым мехом, не раз уже перекрытую и чиненную, распускала концы шали и присаживалась к столу. Мама развертывала письмо-треугольник, на котором химическим карандашом было выведено:
«Пласт, Челябинской области, пер. Горный, дом 20, Макаровой З. Я.».
«Здравствуй моя любимая бабушка Зинаида Яковлевна! Шлю я Вам свой нижайший солдатский поклон, желаю всего хорошего в жизни. Сообщаю, что нам выдали телогрейки и пимы, теперь в поле не мерзну. Живу ничего, обо мне не беспокойтесь, берегите себя.
Шлю низкий поклон Клавдии, тете Оне, бабушке Степановне, Михею, Александровым и другим соседям.
До свидания, ваш Иван».
Яковлевна пила крутой кипяток, забеленный молоком, глотая как-то сухо и громко. И говорила, выказывая начитанность, тоже громко:
— Митрий Донской бился за Россию на Куликовом поле, Кутузов — на Бородинском, и теперь будет много полей прославлено и полито кровью. — Округлив выцветшие глаза, она строго и пророчески утверждала: — Дальше Москвы немцев не пустили — конец супостату будет! — потом умолкала, задумывалась о своем Иване.
Ванины солдатские письма ко мне донесли светлые чаяния души его:
«Друг мой, я очень соскучился и не могу забыть ни на минуту родные места и те счастливые дни, когда мы рисовали. Пока есть возможность, рисуй день и ночь. А какие замечательные здесь места, так и вырвался бы порисовать, но нельзя. Надо овладевать противотанковым ружьем. А если бы ты знал, какие закаты! Золотые березки, как у Левитана. Когда все это вижу, замирает душа… Ходи почаще к бабушке. Узнай и напиши мне, как она хранит рисунки и скульптуры…»