«Я верю в тебя, мой дорогой, в твой благородный порыв, и хотел как друг, как старший товарищ пожелать тебе всюду успеха на твоем тернистом пути воина и художника. Ты увидишь зияющие раны городов, сожженные села, слезы матерей — смотри, запоминай. Пусть твое сердце наполняется гневом. Будь осмотрителен, оберегай себя…»
Вагон тряхнуло раз, другой, и эшелон остановился на разбитой станции. Выгружались по команде быстро и проворно. Водокачка пульсировала тоненькой струей. За водой установилась очередь. Солдаты цедили в котелки, пили жадно. Вода скатывалась по щекам и подбородку на пыльные ботинки. Не скажешь: «По усам текло», — ребята были безусые, мало кто еще испробовал опасное и в то же время ласковое лезвие бритвы. Молодые солдаты держались спокойно, уверенные в том, что они нужны там, на фронте.
Сержант Чистов раскрыл свой блокнот, в котором зарисовал тополь на перроне Тюменского вокзала, и теперь торопливо рисовал другой, незнакомый вокзал, зиявший пустыми окнами, штукатурка со стен сбита, с крыши свисали скрученные листы железа. Лейтенант Климцов посмотрел на часы и одобрительно кивнул издали художнику. Он не скрывал того, что в бронебойщике Чистове видел больше художника, нежели солдата. Но одно не исключало другого: теперь важнее солдат! Этого требовала война, а главное — лейтенант верил в неминуемую Победу! От этой веры глаза командира почти всегда светились, а если он мрачнел, то прятал их, надвигая фуражку на переносье. Теперь козырек был поднят вверх, как забрало, на вспотевшем лбу — четкие, глубокие морщины. «Пахота прожитых лет», — говорил о морщинах Климцов.
В строй становились почти в полной боевой выкладке, с оружием, но пока без боеприпасов.
Старшина стоял на развале кирпичей и видел опоздавшего Чистова.
— Сержант… — было окликнул старшина, но лейтенант остановил его.
Чистов встал на левом фланге и вытянулся в струнку по команде «смирно!».
— Товарищи бойцы, — негромко обратился Климцов к солдатам, — мы прибыли на землю Смоленщины, здесь некогда стояли насмерть наши славные русичи. Не посрамим их героических деяний, повторим и удвоим подвиг предков, а цель наша одна — вперед на разгром фашистских извергов. Вперед до полной победы!
Ваня отметил про себя, что лейтенант уже не раз повторял слова, предшествовавшие Куликовской битве: «Час настал, дерзайте!» Только теперь Ваня впервые увидел рядом с нашивкой тяжелого ранения на гимнастерке Климцова орден Красной Звезды. Смотрел с восхищением на лейтенанта и думал: «Это неспроста, значит, выступаем!»
На другой стороне вокзала стояли машины. В кузова набивались плотно, стоя, прижимали к себе длинностволые противотанковые ружья. Ваня заметил, что в их машине шофер — девушка. Сдвинув пилотку, она молча смотрела из кабины, и чаще, чем на ребят, поднимала глаза к небу. Там, как будто от разрыва шрапнели, таяли одинокие облачка. Лейтенант встал на крыло, хлопнул дверцей кабины, и машины двинулись, прыгая на выбоинах. Ехали прямо на солнце, стоявшее над сосновым лесом. Оно было красное: тревожно угасал день. Солдаты шутили, переваливаясь то к правому, то к левому борту, или надвигались все дружно вперед на кабину, крепко поддерживая друг друга. Ваня смотрел по сторонам, но в толчее и тряске ничего не разглядел. Когда машины остановились, над головой точно бы хлестнули по сердцу голые ветви березы. На ее обгорелом стволе висел черный скворечник без донышка, с круглым, безнадежно зовущим птицу летком.
Ваня машинально взялся за блокнот, он приспособил его на шпагате у пояса. «Дополнительное снаряжение», — подшучивали боевые друзья.
Ночевать остановились в брошенной деревеньке, а машины уходили назад. Девушка-шофер помахала Климцову:
— Счастливо, земляк! — и солдатам: — Счастливо, братики!
Солдаты только на развороте заметили изрешеченный осколками левый борт машины и догадались, отчего девушка так беспокойно поглядывала в небо.
Солдаты устраивались на ночлег, растрясая потемневшее от времени сено, и никто не заходил в избы. Больно было смотреть на все оставленное: мужчины ушли воевать, женщины прибились к эвакуированным заводам, осели в тыловых колхозах. Климцов надвинул козырек на глаза, помрачнел. Может, вспомнил родную улицу, дом. Увидел группу солдат, толпившихся около Чистова, и направился к ним. Солдаты и художник подтянулись, готовые приветствовать командира. Он легко козырнул и сказал:
— Отныне производим сержанта Чистова в баталисты! Что надо отвечать?
— Есть в баталисты!
Подняв козырек фуражки, Климцов пожелал метких выстрелов и метких штрихов карандашом бронебойщику и художнику-баталисту.
— Есть, метких выс… — заторопился Чистов.
Лейтенант махнул рукой.