«Друг мой, здравствуй! Выпустил «боевой листок» и, улучив свободную минуту, пишу письмо тебе и бабушке. Стало холодно. Бабушка прислала теплые носки, а ноги мерзнут. Мы все время в поле, на занятиях. Мне запомнился пейзаж за городом. Стоят холодные ели и тополя. Небо в просвет оранжевое, мелкие золотые облачка, а сверху туча, и ее кромка красная. Бесконечная даль и горизонт — фиолетовые… Больше рисуй! Жду бандероль с бумагой…»
«Спасибо тебе, что выслал бумагу. Спасибо, что догадался положить портрет Крамского. Хоть один портрет художника будет у меня. Как я только взглянул, мне вспомнилось о наших вырезках, открытках и как мы их приобретали. Вышли мне какой-нибудь свой последний рисунок. А если бы хоть одним глазом посмотреть на твои и мои рисунки и скульптуры, я и то почувствовал бы себя лучше. Возьми у меня там все, что тебе будет нужно…»
«Я живу, как и жил. Здесь тоже шел фильм «Оборона Ленинграда». Очень жаль ценности и здания, разрушенные фашистами. Как ужасно гибнут люди…
Погода стоит хорошая, выпал снег, но еще пока не так холодно. Какие здесь есть замечательные виды, просто дух захватывает! Крыши домов, покрытые снегом, ярко выделяются на темном фоне неба, а дома — черно-серые. Это просто не описать, сколько восхищения. А как вспомнишь, что написать бы так, — тут и слезы на глаза. Я, Толя, когда иду на занятия в строю, то все смотрю по сторонам и в результате — запнешься или станешь другому на ногу».
«С Новым годом, друг мой. Пишу 1 января 1943 года. В 10 часов вышли на площадь, на смотр. Генерал поздравил с Новым годом. Полку автоматчиков вручили знамя. После обеда был концерт красноармейской самодеятельности. Я вспомнил, как мы с тобой встречали дома Новый год и долго ходили по улице. Помнишь: тихая ночь, снежинки, а мы говорили об искусстве, о будущем. Эх, как мы жили!
Рисуй больше, не жалей ни сил, ни времени, рисуй за двоих. До свиданья, спешу заклеить письма тебе и бабушке. Сейчас ужин, и я заклеиваю картошкой из супа.
Жму крепко руку, прощай. Твой неизменный друг,
…Волховский фронт. Река Мста плавно катит воды свои в озеро Ильмень. Небо в той стороне озарено пламенем войны: день и ночь слышны громовые раскаты — эхо артиллерийской канонады доносится к нам на аэродром.
Конец 1943 года. Сырой, липкий снег, низкая облачность — видимости нет, и наши грозные штурмовики ИЛы, подготовленные к боевым вылетам, укрыты в капонирах. Летчики в штабной землянке, а мы, технари и механики, сидим по своим эскадрильям.
В тесной полутемной землянке в два яруса нары. Внизу — молодежь, на верхних — старослуживые механики. Лежа под бревенчатым накатом, они, подражая валторне, флейте… исполняют на губах какую-то мелодию. Я узнал «Вальс цветов» из балета «Щелкунчик» П. И. Чайковского.
Вальс запомнился мне по фильму «Большой концерт», который шел в начале войны. Мы с другом Ваней Чистовым смотрели его несколько раз…