— Мы должны помочь вуки. — Голос Леи дрожит от ярости и горя.
— Понимаю. — Мон разговаривает с ней, словно мать с раскапризничавшимся ребенком — медленно, спокойно, снисходительным тоном.
«Моя собственная подруга говорит со мной, будто с несмышленышем», — думает Лея.
— Но в процессе обсуждения мы взвесили наши возможности, смоделировали ситуацию, и сейчас не вполне разумно…
— Разумно? — рявкает Лея. — Да мы, похоже, вообще лишились разума. Вы правы — мне не стоило приходить на ваше собрание.
Акбар зовет ее, но она поворачивается и, не оглядываясь, покидает зал, жалея, что не может хлопнуть дверью, которая с негромким шипением задвигается за ее спиной.
Над столом Ракса возникает голографическая голова бита-бармена с далекой планеты Ирудиру. И это может означать лишь хорошие новости.
Бит вертит из стороны в сторону массивным черепом, словно желая убедиться, что он один.
— Они здесь, — говорит бармен. — Все вместе.
Лицо Ракса озаряется улыбкой — новость согревает его, подобно огню. Слишком много фрагментов головоломки пришлось собрать воедино, чтобы это случилось, — и насколько же эти фрагменты оказались неподатливы! Создать убедительную видимость некоей тайны и угрозы — весьма искусная работа, не допускающая ошибок; стоит лишь немного перестараться, дав понять, что за всем этим спектаклем незримо стоит его тень, и потенциальная жертва может взбрыкнуть, подобно плохо объезженному животному.
«План „Крайние меры" претворяется в жизнь», — думает адмирал.
— Хорошо, — говорит Галлиус Ракс. — Продолжай наблюдать. Кредиты поступят на твой счет. — С этими словами он обрывает связь.
Не стоит ли немного подтолкнуть Голаса Арама, который тоже является частью его плана? «Терпение, — распекает он сам себя. — Не мешай крутиться шестеренкам».
Слоун — одна из этих шестеренок.
Именно она распознала стоящую за всем этим тень. И это проблема, которую, впрочем, можно обратить себе на пользу.
Пришло время вызвать гранд-адмирала.
Ей предстоит последнее испытание.
Комната почти пуста. Белые стены обиты мягким материалом. Из множества окон льется яркий солнечный свет.
В комнате никого нет, кроме Леи и растения в горшке.
Это растение — побег священного дерева с Эндора, хотя некоторые называют его «змеиной головоломкой» из-за его темных ветвей, переплетенных между собой.
Лея вырастила его из крошечного шишковатого желудя, который дал ей маленький эвок по имени Викет. Она посадила желудь в горшок с чандрильской почвой, и, к ее радости и удивлению, тот дал росток.
По предложению Люка она стала сосредоточиваться на деревце во время своих медитаций. Выбежав из зала собраний, она решила прийти именно сюда, чтобы сосредоточиться на чем-то, кроме ситуации в Галактике, зарождающейся Новой Республике и неприятном чувстве, что Мон отчасти ее предала.
Сидя посреди комнаты, Лея освобождает свой разум…
А затем пытается почувствовать деревце.
Она проделывает это как минимум раз в день, но так до сих пор ни разу и не почувствовала растение.
Но вовсе не потому, что она прилагает недостаточно усилий! Сделав глубокий выдох, она пробует очиститься от всяческих мыслей, как учил ее Люк. С этой частью у нее обычно не возникает никаких проблем. Но брат говорил, что с помощью Силы можно ощутить любое живое существо.
Лея клялась ему, что попросту не владеет этой самой таинственной, неощутимой Силой, которой обладает ее брат и — при этой мысли по ее спине пробегает холодок — обладал ее отец. Ее родной отец.
Люк, однако, не перестает утверждать, что со временем она точно так же почувствует Силу, как и он сам. Он объяснял, что именно благодаря ей Лея ощутила его страдания в Облачном городе, когда он, измученный и побитый, уже был готов свалиться в клубящиеся под ним облака. И он пообещал Лее, что обучит ее.
И он действительно ее обучил — по крайней мере, отдельным вещам.
А потом он улетел.
Так же как и Хан.
Люк…
Лея пытается коснуться своим разумом брата, хочет мысленно дотянуться до него, подобно ищущим солнце ветвям. «Ты нужен мне. Мне нужна твоя помощь». Порой Люк бывал наивен, как и подобает мальчишке с фермы, но сейчас ей кажется, что именно эта наивность сейчас и нужна.
Мысли вихрем носятся у нее в голове: сложности политики, любовь к Хану и злость на него, потеря Люка и, самое главное, постоянная тревога за новую жизнь внутри ее…
Внезапно ее кожу начинает покалывать, и разум ее словно отделяется от тела. У нее кружится голова, и ей с трудом удается удержаться на ногах.
«Ох. Ох, ничего себе».
Вот оно!
Подобно яркому пульсирующему сиянию, на нее накатывает доселе незнакомое чувство.
И виной тому не растение, не Люк и даже не Хан.
Это ее ребенок.
Она не просто, как и любая другая мать, чувствует жизнь внутри себя — это ей уже хорошо знакомо. Она и раньше ощущала толчки и шевеления маленького человечка в ее животе. Изжога, тошнота до завтрака, тошнота после завтрака, последующий голод тоже ей не в новинку…
