– А-антохе те-телеграмму принесли, – отозвался взлохмаченный парень. – М-мать померла. Л-ладно, Тоха, что-нибудь п-придумаем, – сказал он, выскакивая за дверь, и громко закричал в коридоре. – Му-мужики, о-общий с-сбор, с-срочно требуется по-помощь!
Антон сидел, перекладывая с места на место несколько фотографий, где был он с матерью и отцом, а на другой родители, молодые ещё, а здесь мать с Борькой, младшим сыном. Антон пытался подсчитать, когда был в деревне, и не смог – запутался. Долго, очень долго не ездил домой. А теперь, когда матери не стало, ничего не держит, ничего не связывает с деревней, разве что брат, которого не видел много лет, с той поры, как уехал в город. Уехал и позабыл про всех…
В коридоре загромыхали шаги. Распахнулась дверь. В комнату ввалились ребята. Поставили огромную сумку с продуктами на стол, Рыжий лохматый парень, покопавшись в кармане, вытащил свёрточек, развернул и положил рядом с сумкой небольшую стопочку денег.
– Т-тоха, вот для те-тебя со-собрали, – сказал Пётр и мотнул нечёсаной гривой волос. – Т-там продукты. На-накупили, что в магазине бы-было. Пригодятся. А ещё де-деньги. Ребята со-собрали кто с-сколько с-смог. Не о-отказывайся. Те-тебе нужны бу-будут.
Утром, подхватив сумку, помчался на вокзал, купил билет на проходящий поезд в плацкартный вагон и более трёх суток добирался до своей станции. Напротив сидела семья. Основательно устроились, надолго. Всю дорогу что-то жевали, перекусывали, пили, доставая из многочисленных пакетов и баулов, а в свободное от еды время спали и кричали на сынка, который так и норовил залезть на багажную полку или что-нибудь выбросить в окно. Одни пассажиры высаживались, другие заходили, пили, ели, рассказывали длинные нескончаемые истории, ходили в тамбур, чтобы покурить, а потом усаживались – и опять начинались долгие дорожные разговоры.
Протяжный гудок, поезд стал замедлять ход, а вскоре остановился на небольшой станции, если можно было так называть узкую утрамбованную полоску земли и покосившуюся будку с запущенным палисадником. Антон набросил ветровку на плечи, подхватил сумку и спустился на перрон. Возле покосившегося забора, в тени реденьких чахлых кустов сидели старухи. Продавали проезжающим малину стаканами, семечки, в банках виднелись малосольные огурчики, а рядом поблёскивали влажными боками свежие огурцы, помытые тут же в ведёрке, отдельно горки вяленых окуньков и плотвичек и ещё всякая мелочь, которую не возьмёшь в поезде, но всегда хочется в дороге, особенно в дальней.
Остановившись, Антон закурил. Помахал рукой проводнице. Хорошая девка. Добрая. Чаем угощала. Он притащил бутылку. И всю ночь сидели, про жизнь разговаривали. Проводница пожалела его, когда он рассказал о матери. Обняла Антона, прижала к высокой груди, а он притих, лишь крепче прижался к ней. Проводница сказала, что через день-два снова здесь будет. Поезд стал притормаживать, она чмокнула его и подтолкнула к лесенке. Пора выходить…
– Антошка, ты, что ли, прикатил, иль ошиблась? – прищурившись, приложив тёмную ладонь к глазам, сказала старуха, сидевшая на перевёрнутом ящике, а перед ней стояло ведёрко с малиной, холщовый мешочек с семечками, а рядком лежали бумажные кулёчки. – Сразу не признала… Неужто приехал? И как же ты надумал, а? Чудно, прям чудно!
– Здрасьте, бабка Тоня, – делая ударение на последнем слоге на имени, так всегда называли старуху в деревне, сказал Антон. – Да вот, принесли телеграмму, и никуда не денешься, на следующий день пришлось ехать. Как там наши-то поживают?
– А что ваши-то? – утирая рот ладошкой, сказала бабка Тоня. – Вчерась вашу мамку схоронили. Бориска плакал. Сильно. Один остался, бедняжка. Ох, досталось ему, пока ваша мамка болела, врагу не пожелаешь. Кожа да кости от парня остались. А тебе, Антошка, нужно было раньше приезжать, раньше, когда мать живая была, когда она ждала тебя, все глазоньки проглядела! А ты позабыл про мамку, опоздал… Даже в последний путь не проводил. Не по-людски получилось, Антошка. Всё, схоронили вашу маманьку! – и, поджимая губы, закивала головой. – Царствие небесное, голубушке!
– Почему похоронили? – Антон удивлённо взглянул на старуху. – Я же приехал. Подождали бы…
– Ждали тебя, ждали, а сколько можно, – поджимая впавшие губы, зашепелявила старуха. – Долго не держат. Обычаи такие. Думали, вообще не появишься. Сколько лет ни слуху ни духу, а сейчас заявился и – почему не дождались… – И не удержалась бабка Тоня, съехидничала. – Видать, хорошо живёшь, ежли про деревню забыл. Ну ладно, это не моё дело, пусть на твоей совести будет… Я заходила к вам, постояла возле мамки вашей, как раз мужики собирались выносить её, попрощалась – хорошая она была, душевная, всплакнула и подалась сюда, чтобы к поезду поспеть. Хоть лишнюю копеечку заработаю. Надумали поросёночка брать, а на пенсию не разбежишься. С хлеба на воду… – старуха приложила ладошку к глазам, взглянула. – Вон ещё один поезд останавливается. Так и сижу на станции каждый день, а старик мой за хозяйством присматривает…
