– Ладно, баб Тоня, я пойду, – помолчав, сказал Антон, поднял сумку и направился по тропинке. – Зарабатывай на своего поросёнка. Не стану мешать.
– Ну, беги, беги, – отмахнулась старуха и, привстав, протяжно и пронзительно заголосила, заметив, что с поезда сошли пассажиры. – Подходите, люди добрые, пробуйте! Вот свеженькая малинка. Прямо с куста. Вкусная, сладкая – страсть! Свежие огурчики, прямо с грядки. А вот семечки. В печке держала. Запашистые! Сама бы лузгала, да зубов не осталось. И рыбка, хоть невелика и неказиста, но скусная – страсть! Берите, берите, не пожалеете…
Антон взглянул на вокзал, если можно так назвать небольшую облезлую будку, некогда покрашенную в голубой цвет, но сейчас лишь в некоторых местах сохранились островки краски. Здесь продавали билеты на проходящие поезда. Над дверью выцветшая большущая вывеска, сделанная местным художником, где коряво написано «Ж-ный вокзал» и какая-то закорючка, не то точка, не то запятая, а может, кисть упала. Рядом с входом висел запылённый помятый рукомойник, в котором и воды-то сроду не было. Так, для блезиру… Возле двери вкопанная скамейка, отполированная отъезжающими и провожающими, а рядом проржавевшее ведро. Ведро, наверное, было для мусора, но туда не бросали, а вокруг скамьи был толстый слой окурков и шелухи от семечек, виднелись выцветшие конфетные фантики, а среди этого мусора мелькали, словно монетки, пивные пробки. Пиво брали тут же в поездах, когда они останавливались на станции. Местные мужики специально поджидали. Проводницы знали об этом и заранее готовились, приносили в тамбуры бутылки с тёплым пивом. Мужики, едва поезд замедлял ход, быстро мчались вдоль вагонов, торопливо совали мятые деньги проводницам, а они ворчали для проформы и передавали тёмные бутылки, обзывая местных – алкашами, а те в ответ – маклачками. И мирно расходились. Так было всегда.
Поправляя тяжёлую сумку на плече, Антон неторопливо пошёл по тропинке, что петляла между кустами. Высокая трава уродилась, густая. Антон взглянул вдаль. В прогалах была видна деревня, растянувшаяся вдоль реки. Прямая улица разделяла деревню, а от неё многочисленные переулки, словно паутинки, разбегались во все стороны – это было заметно с пригорка, когда Антон приостановился, вытер вспотевший лоб, достал сигарету, закурил и опять зашагал по натоптанной тропе.
– Брысь, зараза! – неожиданно ругнулся Антон и замахал рукой, когда на тропинке появилась невесть откуда взявшаяся чёрная кошка, уселась на островке травы и, не обращая на него внимания, принялась умываться. – Пошла отсюда, пошла!
Ухватившись за пуговицу, Антон, хоть и не верил в приметы, но сейчас почему-то это сделал и, быстро шагнув вперёд, трижды сплюнул через плечо. Оглядываясь на кошку, она продолжала сидеть, Антон заторопился мимо старого разрушенного коровника, от которого остались стены с пустыми проёмами, крыша давно провалилась, кое-где торчали стропила, а всё вокруг позаросло крапивой да чертополохом. Среди травы мелькали куски шифера и столбики сложенного кирпича. Наверное, деревенские жители для себя приготовили – всегда в хозяйстве пригодится. Антон громко кашлянул – стая ворон всполошилась, с карканьем поднялась и закружилась над ним. Он шагал по узкой тропке, поглядывая на дальнюю речку, что протекала позади огородов, туда бегали купаться с друзьями и с братом. А за ней, на другой стороне, шумел густой лес. Летом, в основном в августе, лесник выделял делянку, и они вместе с матерью звали знакомых и друзей на подмогу и уезжали в лес. Валили деревья, какие показывал лесник, обрубали сучья, цепляли к лошади, волоком вытаскивали на опушку, а уже оттуда увозили в деревню. Потом целыми днями пилили и кололи дрова, складывая огромные длинные поленницы вдоль палисадника, вдоль заборов, а ветви, которые забирали из леса, и прочую мелочь уносили к баньке. Всё в дело пригодится, как говорила мать. Главное, чтобы до следующего года хватило. Так было, пока он учился в школе, а потом уехал в город и там остался. Первое время редко, но всё же ездил домой, а потом перестал. Далеко. А приезжал, помогал мало, больше отдыхал, вечерами пропадал в клубе. И в лес не ездил. Всегда находилась причина, чтобы остаться в городе: то учёба, то практика, то заболел. И так было постоянно. А мать с братишкой каждый год собирали помощь, как было принято в деревне, и уезжали на делянку. После учёбы, когда устроился на работу, вообще в деревню перестал ездить. Решил, что мать с братишкой сами справятся, да и времени свободного не было. Не было, пока не принесли телеграмму…
