Вздохнув, Антон снова закурил. Осмотрелся. Казалось, изба давно заброшена. Если бы не собака и куры, можно сказать, что здесь никто не живёт. Двор зарос травой. Потемневший забор покосился, и штакетин не хватает. А калитка, что в садик вела, вообще на одной петле провисла. От поленницы почти ничего не осталось, а раньше, как помнил, дрова выше забора укладывали. Много готовили, а сейчас… И дом давно не красили. Весь облезлый. Постаревший. И словно пониже стал, словно в землю врастает, как показалось Антону, и повсюду оголтелая крапива. Сарай покосился. Дверь нараспашку. С одной стороны подпёрли толстыми слегами. Раньше держали свинку, а бывало, что и две, коза Манька была – бодливая, зараза, а сейчас – тишина… Антон поплевал на ладонь. Затушил окурок, растёр его, а потом бросил в траву. А если не затушишь, беда может случиться. Курица подхватит и куда-нибудь затащит. И тогда полыхнёт, ничем не остановишь. Он не забыл, как в детстве решил покурить. Братишку взял с собой. Спрятались за баней. Уселись на дырявое корыто. Он вытащил из-за пазухи отцовские папиросы, важно прикурил и принялся пыхать, как паровоз, хвастаясь перед братишкой, хотелось показать, каким взрослым стал, а батя с крыльца заметил дымок. Сдёрнул со стены кнут да к ним подался. Антон, похваляясь перед братишкой, смачно сплюнул и бросил окурок на землю, а сам опять взялся за пачку, доставая новую папироску. Не успел прикурить. Клочья сена и сухая трава, что валялись на земле, полыхнули. Они перепугались. Закричали. Стали затаптывать огонь, а он только сильнее разрастался. Антон дёрнул братишку, чтобы убежать и спрятаться, но из-за угла появился отец. Вовремя подоспел. Сразу бросился тушить огонь. Кое-как засыпал его, затоптал, а потом содрал с них штаны, через колено перегнул и всыпал по первое число, как потом говорил. Неделю присесть не могли. Спали на животе. Братишку с той поры ни за какие деньги не заставишь закурить, и сам на всю жизнь урок получил…
Протяжно заскрипела дверь. Донеслись шаркающие шаги на веранде, потом скрипнули половицы на крыльце, и рядом с ним присел нескладный, горбатенький брат, одетый в линялое трико с пузырями на коленях, в рубашку, расстёгнутую до пупа, на шее простой шнурок и крестик.
– Опоздал, Антошка, – забубнил он и, не удержавшись, протяжно вздохнул. – Вот и нет нашей мамки. Вчера отнесли на мазарки, – и опять повторил: – Ты опоздал. А мамка ждала тебя, каждый день вспоминала. Соседи приходили. Мамку проводили, а потом поминали. Все разошлись, я остался…
– Здорово, Борька, – растирая лицо, сказал Антон. – Я приехал. Бабку Тоню встретил на станции. Она сказала, что мамку похоронили. Вот пришёл домой, уселся на крыльце и рассматриваю двор. Столько лет не был. Всё изменилось. И деревня стала меньше, как мне показалось, и двор зарос, и дом каким-то другим стал… Постарел, что ли, или просто некрашеный – непонятно. Может, я повзрослел – не знаю. И ты вымахал. Повыше меня будешь. А я помню маленьким тебя. Да уж, времечко не идёт, а бежит…
– Нечего рассиживаться на крыльце, заходи в избу, – поднялся братишка, поддёрнул сползающее трико и неожиданно сказал: – Мамку отнесли на мазарки, и домой не хочется заходить. В задней избе или на веранде сижу, а в горницу стараюсь не заглядывать. Пусто в доме. Наверное, тоже помер.
– Что говоришь? – качнув башкой, сказал Антон, поднялся, посмотрел на высокого нескладного братишку и подхватил тяжёлую сумку. – Кто ещё помер?
– Изба наша, – скособочившись, взглянув исподлобья, пробормотал Борька. – Она умерла.
– Дурак, – буркнул Антон, возле двери сбросил обувку и, наклонившись, чтобы не удариться лбом, прошёл в избу, оставив сумку возле обшарпанной печи. – Болтаешь всякую ерунду – изба умерла. Тоже мне – придумал… – и ткнул пальцем. – Я продукты привёз. Друзья купили. Потом разберу. Вам пригодятся.
Он приостановился, осматриваясь. Всё на месте, всё, как раньше было. Ничего не изменилось. Вообще ничего.
