Он шагал по узенькой тропке. Смотрел на холмы, по которым взбегали берёзки, а на пожухлой траве россыпи золотых листьев, и чуть дальше темнел ельник. Тропка неожиданно оборвалась. Борис остановился, с недоумением осмотрелся, не понимая, как сюда попал. Взглянул на речку и высокий обрыв, где в предрассветных сумерках была видна худенькая девчушка, которая сидела, задумчиво смотрела на речку и тихо напевала. Медленные песни, тягучие и долгие. Там сидела, где они всегда бывали. Раньше. Давно…
Борис остановился. Полыхнуло внутри, когда увидел её. Огнём полыхнуло, аж дыхание перехватило. Он долго стоял, прислушиваясь к шуму перекатов на реке и тихому пению, но больше прислушивался к себе и к своей душе. О чём-то думал или вспоминал, а может, решался на тот единственный шаг, от которого зависела вся жизнь, кто его знает. Он стоял, смотрел на неё и думал, а потом стал спускаться по едва заметной тропке – туда, где Катюшка сидела…
А над рекою занимался рассвет: осенний и промозглый, но в то же время он почему-то был тёплый и поэтому такой долгожданный…
Ефима Карпухина еще не довезли до больницы, а в Мусино – это пригородный поселок – уже соседи пустили слушок, будто Ефим на тот свет попал, когда с обрыва сорвался и угодил головой прямо в огромный валун, что лежал на берегу реки, но врачи его вернули обратно. Всякое болтали. Одни говорили, что врачи вовремя подоспели и откачали, другие утверждали, что у Карпухина была бутылка водки. И Ефим на том свете принялся угощать всех подряд и за свою душевную доброту был изгнан оттуда. А иные сказывали, что на том свете не пьют, а ведут трезвый образ жизни. Это Ефиму не понравилось, и он вернулся. Но все приходили к одному мнению: будь Ефим нормальным человеком, как остальные жители Мусино, он бы ни за какие коврижки не согласился вернуться в эту проклятущую жизнь, а лежал бы сейчас под яблоней, вкушал бы сладенькие райские яблочки и поплёвывал с небес на землю да посмеивался. А он, дурачок… И каждый день приставали с расспросами к его жене, когда Ефима выпишут из больницы.
– Вы с ума сошли! – негодующе ругалась Фимкина жена. – Он в реанимации лежит, а вы уже ждете, когда его выпишут. Бесстыжие!
Но соседи и знакомые продолжали обивать порог его дома, когда Ефимкина жена возвращалась из больницы, и просили рассказать новости, как он чувствует себя, когда его выпишут, но самое главное – почему он сбежал от этой райской жизни, когда остальные стараются попасть туда…
Ефим Карпухин обрадовался, когда его выписали из больницы. Почти два месяца провалялся в общей палате, а до этого ещё неделю в реанимации продержали. Утром, едва больные успели съесть на завтрак жиденькую манную кашу, врачи сделали большой обход. Первый врач, травматолог, осмотрел затянувшиеся раны и сказал, а не пора ли выгонять Карпухина? На нём все болячки зажили как на собаке. Нормальный человек еще бы полгода с кровати не поднялся, а этот уже по коридору шастает и всем надоедает со своими рассказами о загробной жизни. Пора отправлять его домой. Нечего задарма кормить. Он и так всю столовую объел. Врач ещё раз осмотрел раны, покрытые коркой, похмыкал, хотел поковырять болячки, но раздумал и уступил место невропатологу, который обстукал Ефима молоточком со всех сторон, перед глазами поводил, чтобы следил за ним, потом заставил язык показать, руки вытянуть, на носочки подняться, указательным пальцем в кончик носа попасть… В общем, со всех сторон обследовали. Долго и задумчиво смотрели на Ефима, пошептались, а потом сказали, что можно выписывать, и ещё дольше предупреждали его, что можно в жизни, а чего нельзя, иначе в следующий раз могут не спасти. А потом принялись осматривать других больных.
Ефим Карпухин обрадовался, что домой отпустили. Хотел было пешком уйти, но передумал. До Мусино рукой подать. Из окна больничной палаты виден поселок. Парк культуры и отдыха, рядом Дворец спорта, а чуть дальше, где видны пятиэтажки, за ними, за дорогой находится Мусино. В хорошие времена Ефим быстро бы добрался, а тут поостерегся. Врачи же сказали, чтобы пока никаких нагрузок. Мало ли что может случиться по дороге. «Береженого Бог бережет», – подумал Ефим. До обеда просидел на подоконнике, дожидаясь машину, на которой продукты привозили в больницу. Протяжно закричал, распахнув окно, чтобы до дома добросили. И, как был в трико, схватил справку, что в больнице проходил лечение, забрал сумку с вещичками и пустыми банками и зашлёпал по ступеням. Обрадовался, что больше не увидит эти мрачные больничные стены, не услышит бесконечные разговоры про болезни, о которых и знать не знал, а тут такого наслушался и насмотрелся, аж волосы дыбом встают. И Ефим отправился домой…
Он всю дорогу рассказывал шофёру, как с обрыва улетел, а очнулся уже в реанимации. А сам вертел головой, удивлённо посматривая по сторонам, словно впервые видел. А ведь и правда, что впервые увидел после того, как на том свете побывал. Правильно, так и есть. Он уже в реанимации очнулся, когда с того света вернулся.
