И потянулся за картошкой. Быстро очистил от кожуры, круто посолил, откусил, следом отправил кусочек сала, захрустел луком и замотал головой.
– У, вкусно-то как! – прошамкал он. – А в городе не чувствуешь вкуса. Так, быстренько побросал в рот, проглотил, лишь бы пузо набить, и всё опять куда-нибудь бежишь, а тут… эх, вкуснотища!
И, прикрывая глаза, снова замотал головой.
А потом долго пили чай: с баранками, с карамельками, с мёдом и просто с кусковым рафинадом. Откуда только взяла его бабка Нина. Пили чай и разговаривали. Обо всём говорили. Бабка Нина про мать расспрашивала, про учёбу и работу, про жизнь городскую и сама рассказывала про деревенскую жизнь, про Василь Макарыча, который до сей поры ищет себе помощников, всё таскает их по полям. Некоторым ребяткам нравится с ним мотаться, а другие бросают и убегают в город подальше от этой практики и деревенской жизни, где даже уборная на улице, и бабка Нина мелко засмеялась, прикрывая ладошкой беззубый впавший рот. Все новости рассказали друг другу, а про Катюшку ни слова не сказали, ни разу не спросили…
Чуть ли не до первых петухов засиделись. Глухая ночь на дворе, когда бабка Нина положила на продавленный диван подушку и лоскутное одеяло, протяжно зевнула, мелко перекрестила рот и вышла, оставив Бориса в горнице, а сама опять принялась чем-то греметь на кухоньке. Борис зевнул. Сбросил одежду, укрылся одеялом, обнял подушку и, повернувшись к стенке, засопел…
– Бориска, светает, – бабка Нина затормошила Бориса. – Ты же сказал, спозаранку в путь отправишься. Вставай. Чай погрела. Пошвыркай перед дорогой…
Борис зевнул, помотал головой и растёр лицо ладонями, прогоняя остатки сна. Опять зевнул. Быстро натянул одежду. Поднялся и потянулся. Склонившись над раковиной, охая, умылся холодной водой, пригладил волосы и уселся на табуретку.
– На-кась, попей чаёк, вкусный – страсть! – зачмокала впавшими губами бабка Нина и принялась пододвигать блюдца да тарелочки. – Скушай яичко. Соседка, Валька Данилкина, принесла. Свеженькие. Я гостинчик собрала, матери передай.
– Да ну, – отмахнулся Борис и захрустел карамелькой. – Не придумывай, баб Нин.
– Ну как это так, – всплеснула руками старушка. – Меня в деревне не поймут, если скажу, что гостинчик не положила. Будут говорить, что я жадная, что гостя проводила, а в дорогу ничего не собрала. Так нельзя. У нас принято гостинчики готовить.
И, развязав рюкзак, сунула несколько свёртков.
– Ну, баб Нин, придумаешь же, – забубнил Борис, отхлёбывая чай. – Думал налегке поеду, а ты натолкала…
– Ничего, своя ноша не тянет, – закивала головой бабка Нина, потом замолчала, всё на Бориса смотрела и не выдержала. – Бориска, а что про Катеньку не спрашиваешь, а?
И прищурилась, поглядывая на него.
Борис нахмурился и поднялся. Молча накинул куртку. Обулся. Рюкзак на плечо и взглянул на старушку.
– А зачем, баб? – сказал Борис. – У неё своя жизнь. Она выбрала, где ей будет лучше. Ладно, мне пора на станцию.
И вышел на улицу. Бабка Нина подалась вслед за ним. Остановилась на крыльце. Поправила платок, запахнула фуфайку. Зябко на улице.
– Бориска, погоди, – сказала она. – Что хочу сказать-то… Катькина мамка хвасталась, что она заставила Катьку выйти замуж. Так насела, что дочка не выдержала и сломалась.
Борис приостановился. Нахмурившись, взглянул на старуху.
– А мне-то какое дело? – буркнул он. – После драки кулаками не машут, как Василь Макарыч сказал, когда хотел Катюшку из-за стола увезти. Он не дал, потому что нельзя ломать чужую жизнь…
– Погоди, – опять сказала бабка Нина. – Катька ушла от своего мужика. Ага… Почти сразу после свадьбы. В пух и прах разругалась с матерью, собрала вещички и ушла. У нашего агронома квартирует и ему помогает, а вечерами к речке бегает. Говорят, сидит на обрыве и песни поёт, или уставится вдаль и никого не видит и не слышит.
– А для чего ты рассказываешь? – исподлобья посмотрел Борис. – У неё своя жизнь. Глядишь, опять помирятся. Каждая девка мечтает, чтобы за такого выйти замуж.
Бабка Нина потопталась на крыльце, опять поёжилась. Поплотнее запахнула фуфайку. Ветер поддувает.
– Это… Мать с тётками заставили выйти Катьку замуж. Ага… Всяко тебя измазали грязью, даже болтали, будто с молодой жинкой видели. Я говорила Катькиной мамке, чтобы не обманывала, а она всяко обругала меня, сказала, что щастья дочке желает и хорошего мужика, и пригрозила, чтобы я не совала нос, куда не просят, иначе зятёк прищемит. Ну и того… Сообща сломали Катьку. Жизнь сломали как ей, так и тебе. А теперь Катюшка одна-одинёшенька живёт. И не замужем, и не вдова, и не… – поджала губы, а потом встрепенулась. – Может, поговорить с Катюшкой, сказать, что ты приезжал? Глядишь и…
И застыла, поглядывая на Бориса.
Борис долго смотрел на бабку Нину. О чём-то думал. Хмурился, поглядывая на сонную деревню. Смотрел туда, где был дом агронома, где сейчас жила Катюшка. Молчал, а потом повернулся и медленно направился по тропке в сторону станции.
