Ефим считался хорошим мастером. И печи клал, как в своём Мусино, так и в городе, да еще успевал ездить по деревням, где плотничал, любо-дорого было поглядеть на его работы, даже рисунки на печах или стенах малевал, а некоторым на воротах рисовал, если просили. Всё умел делать. Ценили его. Кроме денег, за стол приглашали, чтобы рюмочку-другую выкушал и в карман бутылочку совали, так, на всякий случай. Какой же дурак от дармовой водки откажется! Она всегда в хозяйстве пригодится. И Ефим не отказывался от бутылки, если предлагали. Выпьет за столом, сколько организм позволял – это всего лишь две рюмашки, а остальное забирал с собой. Жена его, Антонина, ругалась, зачем водкой берет за свою работу, лучше бы деньги приносил, а он смеялся и говорил, что водка – это твердая валюта, которая в жизни всегда пригодится. Зато мужики повадились к нему. Сам не пьет, а водки много, а желающих на дармовую водку еще больше находится. И начинают его трясти. День ли, ночь ли на дворе, а они тащатся, в окна стучат, чтобы выручил, не дал помереть. Ефим выносил бутылку и денег не брал, а жена ругала мужиков, свиньями обзывала. А может и правда, что пьющие люди в свиней превращаются. Ведь не зря врачи говорят, что человек от свиньи мало чем отличается, не только органы друг дружке подходят, даже привычки становятся одинаковыми, если до поросячьего визга напиться…
Ефим частенько вспоминал, когда он возвращался после работы берегом реки Белой, нога скользнула по траве, и он не удержался, полетел с отвесного обрыва. Себя винил. Не нужно было рюмку водки пить за столом, а он понадеялся, ничего с ним не случится. Выпил и отправился домой. Не дошел. С обрыва соскользнул. Себя винил, а врач, наоборот, сказал, если был бы трезвым, в котлету или в отбивную бы превратился, а так докувыркался до самого низа, складываясь и раскладываясь, и в конце полёта головой в валун врезался. Видать, тормозил. Весь целый. Правда, ободранный с ног до головы, одежда в клочья, все кости целые, а голова не выдержала – мозги стряслись и на шее какую-то жилку порвал. Кровища хлестала – ужас! Пока довезли до больницы, Ефим уже похолодел. Его оставили на кушетке, сами за каталкой помчались, чтобы в реанимацию отвезти, и тут Ефим со смертушкой повстречался. Он не помнил, что произошло, но врачи сказали, что трижды смерть обнимала его, за собой утаскивала, и трижды Ефима вырывали из лап костлявой. Думали – уж всё, помер Ефим Карпухин, ан нет, сердце слабенько, но дрынькнуло. Так, едва заметная ниточка дёрнулась. Врачи обрадовались. Принялись его к жизни возвращать. Вернули, но Ефим с этого дня стал заговариваться. Всё про потустороннюю жизнь разговоры заводил и каждый раз рассказывал, где побывал, что повидал и кого встретил там. Мужики в палате посмеивались, посматривая на Ефима, и крутили пальцами возле виска, мол, что с дурачка взять, кроме анализа, но и тот со спиртом. Нет, он дураком не стал, а вот что-то такое, не от мира сего, а от мира того в нём появилось. Раньше, когда рюмку-другую выпивал, всякую ахинею нес, а теперь вообще стал заговариваться. Видать, побывал между мирами – этими царствиями живых и мёртвых, а может, ещё куда-нибудь занесло, учёные говорят, будто миров не сосчитать, протяни руку – и в какой-нибудь попадёшь. Вот и Ефим, видать, насмотрелся всякого и до сих пор не может определиться, где ему лучше – здесь или в каком-нибудь другом мире. В общем, бултыхается и не может к берегу прибиться…
– Братцы, не поверите, я же в другой мир попал, а может на тот свет угодил – не разобрался, – первое, что сказал Ефим врачам, когда очнулся. – Шагнул и там, словно через порог переступил. Легко стало. Покой и радость на душе появились. И тут себя увидел со стороны. Даже испугался. Смотрю, я на кушетке лежу, но в то же время вон из того угла смотрел на палату, – сказал Ефим и ткнул пальцем. – Глядел, как врачи забегали. Особенно вон тот, который с бородой ходит, реаниматор, что ль… Всю грудь мне истоптал, зараза рукастая! У меня и так рёбра были сломаны – это меня в молодости поселковский бык к сараю прижал и два ребра на кусочки переломал. Вот и этот врач как взялся за меня, чуть было остальные рёбра не переломал. Я кричу ему, что ты делаешь, а он только пыхтит и жмакает меня, всю грудь истоптал. А медсестричка сидит за столом и чай с колбасой наворачивает. Я прошу, дай кусочек, у меня кишка кишке протокол пишет, а она будто не слышит. Жадина! И снова себя увидел на кушетке. Лежу тихонечко, глаза закатил, ручки на груди сложил, вокруг меня врачи носятся, но в то же время я вон оттуда на всех смотрел.
И опять показал пальцем в угол палаты, где было вентиляционное отверстие под потолком.
