– Купило – притупило, – опять затрясла ладонью Файка. – Нечего деньгами сорить, ежли своё есть. И своё – вкуснее. Да, Анисим?
И толкнула мужика, который курил папироску и о чём-то перекрикивался с соседом на противоположной стороне улицы.
– Что говоришь? – Анисим, не дослушав, кивнул. – А, твоя правда! Из магазинного может быть вкусной водка, а остальное – дрянь. Кстати, Семёныч, а ты привёз пузырёк, а? Посевную обмыли бы. Это наши бабы с мужиками постарались. Глянь, как твоя картоха всходит. Загляденье!
Он лукаво взглянул на соседа.
– Как же, обязательно обмоем посевную, – засмеялся Владимир и кивнул. – Заходите. Посидим за столом, поговорим…
Владимир всегда удивлялся, как они успевают всё переделать по хозяйству. А ведь ещё работа! Анисим, к примеру, мотается за десять километров в лесхоз, там на станках что-то делает. А Файка с Валькой Леоновой затемно перебираются на другую сторону речки и топают в любую погоду три километра по лесной просеке к свинарнику, где возятся до самого вечера. Вернутся – и опять впрягаются в работу. И так почти вся деревня. Пять стариков да три старухи никуда не торопятся, но и то, едва начинает светать, они кружатся по хозяйству: козы, куры, гуси, огороды. А как же без хозяйства в деревне? Пропадёшь!
Файка вроде бы нескладная, но сноровистая баба, шустрая. Не успели мужики вылезти из-за стола, а она уже разыскала ведро, тряпку и принялась сметать паутину из углов, со стен, окна помыла, мебель протёрла, а потом выгнала мужиков, подоткнула свой неизменный сарафан, завернула рукава кофты и, несмотря на необъятную фигуру, ловко принялась мыть полы. Это в городе развозят грязь швабрами, а в деревне принято мыть руками. И Файка, вихляясь из стороны в сторону, ловко шваркала мокрой тряпкой по широким половицам. Потом согнала мужиков с крыльца, отправила на скамеечку возле двора, а сама разыскала косырь, отскоблила полы, промыла, насухо протёрла. Спустилась к лужайке, нарвала травы, связала пучками и разложила по углам. Вкусно, духмяно.
Потом вышла на улицу, уселась на крыльцо, расставив толстенные ноги, вытерла вспотевший лоб и стала обмахиваться косынкой. Устала.
– Умаялась, Файка? – выглянув из-за забора, участливо сказал Анисим. – Аж пот в три ручья льётся.
– Это же не рюмку поднимать, – не удержалась, съязвила Файка, а потом хохотнула, и веснушки побежали по лицу.
К мужикам подошёл дед Нестор.
– Дед Нестор, здоров был! Помогать пришёл, да? Показать, где банка с перваком стоит?
Дед Нестор – маленький, высохший старичок, лицо с кулачок, в пиджаке с подвёрнутыми рукавами, на котором блестел какой-то значок, из-под застёгнутого пиджака видна рубаха навыпуск, штаны заправлены в шерстяные носки и в галошах, а на голове военная фуражка с козырьком. Старик приложил ладонь к уху, прислушиваясь, взглянул на Файку, потом на мужиков.
– Слышь, Анисим, когда свою бабу образумишь? – нахмурив кустистые брови, громко сказал он и погрозил пальцем. – Ишь, совсем распустилась! Вот уж гляди у меня, ежели родной мужик не может приструнить, тогда я возьму кнут и задам тебе перца!
Владимир посмотрел на них, словно спрашивал, что произошло.
– Ай, – Файка хохотнула и махнула рукой. – Осенью, когда убирали картоху, дед Нестор пришёл помогать, так сказать. Покрутился возле нас, потоптался, а помощник-то плохой: ни лопату взять, ни ведро принести… Когда сели передохнуть, говорю ему: мол, принеси банку с перваком, я приготовила, да на столе забыла. Отправила. Ждём-пождём, а деда нет и нет. Захожу, а дед Нестор лежит на полу в обнимку с банкой и храпит, аж стены трясутся. Зараза, отпил и тут же упал! А первак у меня – ух, какой, быка свалит! Видать, лишку хлебнул. И свалился. Ладно, хорошо хоть банку не разбил. Обхватил её, как клещ вцепился, едва смогла забрать. Сам падай, а банку спасай, так сказать.
И засмеялась тоненько, визгливо, протяжно.
– Вот, говорю же, не баба, а язва первостатейная! – дед Нестор ткнул пальцем. – Никакого покоя от неё. Как повстречает, так и тычет, так и напоминает. Да я выпил-то глоточек, решил пробу снять, так сказать, даже вкуса не успел почуять, как ноги ослабли и я свалился. Видать, организма слабая стала, а раньше, бывало, ух как принимал на грудь, а сейчас… – он махнул рукой, а потом ткнул в Файку. – А она до сей поры житья не даёт. Совсем загрызла из-за одного глоточка. Все бабы такие, все! Ты, Володька, правильно сделал, что не женился. Это не бабы… Это чудища заморские с клыками! Я и бабку свою так называю – чудо-юдо. Ага, вот…
И запыхтел, рассердившись.
А Файка ещё громче закатилась, зашлёпала по толстым ляжкам.
– Ладно, дедка, не серчай, – махнула рукой Файка. – Я ж не со зла, а так просто, чтобы настроение поднялось, так сказать. Вон Семёныч приехал – это же хорошо. Посидим, поговорим, и душа радуется. Да, Анисим?
– Что говоришь? – Анисим вытянул шею. – А да, правда твоя! Слышь, Семёныч, а что не переезжаешь-то, а? Домик взял, а сам туда-сюда катаешься, только деньги зазря переводишь. Ты же говорил, что один живёшь. Ни семьи, ни детей… Болтаешься по жизни, как коровья лепёшка в проруби…
