– А что тут такого? – Файка округлила маленькие глазки. – Это жизнь. Вспомни, как с тобой в бане мылись, – она хохотнула, толкнула мужа, а потом взглянула на Семёныча. – В баню пошли с ним. Попарились, уже мыться стали да ополаскиваться, Анисим протягивает ковшик и говорит: «Плесни!» А мне почудилось – сполосни. Я посмотрела на него. Удивилась: сам, что ли, не может ополоснуться. Лодырь! Ну и того… Взяла ковш, а воду не потрогала и плеснула, а там кипяток оказался. Не целила, а попала туда… Куда-куда… Прямо туда! Анисим рявкнул, а потом сиганул из баньки, аж дверь с петель снёс. И как был голышом, так и помчался к речке. А там наши бабы постирушки устроили. Он мимо них пролетел, блажит дурным голосом. Сиганул в речку, только задница мелькнула. Все бабы влёжку лежали, а бабка Дарья клялась-божилась, что успела его хозяйство на лету разглядеть, когда через неё прыгнул. Говорит, хороший мужик, крепкий, – и Файка закатилась, хлопая по толстым ляжкам. – Не жалуюсь, мужик-то хороший, а там, куда кипятком попала, всё пузырями покрылось. Думала, отвалится. Долго лечила. Всякими мазями мазала да примочки ставила, да его жалела, обнимала да голубила. Видать, понравилось. Едва болячки прошли, Симкино хозяйство заработало. Да так, словно молодость вернулась! Ну и того… На старости лет последышка, младшенькую доченьку выстругали, так сказать. Хорошая девчонка растёт, смышлёная. В нас пошла. Видишь, как в жизни-то бывает. Может, Семёныч, и тебе плеснули? Поэтому и ребятишек не народил. Ты уж скажи…
И Файка заколыхалась, тоненько засмеялась.
– Не баба, а настоящая язва! – рявкнул Анисим, потом взглянул на мужиков. – А я думаю, дома нужно с бабами спать, а не шляться по белу свету. Мотался по жизни – ни себе, ни людям, – ткнув корявым пальцем вверх, громко сказал Анисим. – Вон, глянь по деревне, в каждой семье пять, семь ребятёнков, а у некоторых ещё больше. И знаешь, почему? Да потому, что бабу от себя ни на шаг не отпускаем. Вон сколько настрогали. И все живут! Никто с голоду не помер, наоборот, одна польза для семьи. Вот вырастешь детишек, они уедут куда-нибудь, а потом прикатят в гости, и такую гулянку устраиваешь – дым коромыслом!
– Да уж, правду говоришь, – вступил в разговор дед Митрич. – Вон к Петряйкиным сынок приезжал, так гуляли, так кутили целую неделю, аж всю живность, какая у них была, всю сожрали. Даже косточек не осталось. А соленья-варенье – это без счёта. Все припасы под метёлку. Ага… А сколько выпили – ужас, я подсчитал: можно было целых два года каждый день по стаканчику опрокидывать и ещё бы осталось. А они угощали всех, кто в избу заходил или мимо проходил. Хорошие люди, душевные… Вот это гуляли, мы понимаем! А сынок укатил, Петряйкины зубы на полку. Всей деревней помогали до нового урожая дожить. Зато как встретили, на всю жизнюшку память останется. Что говоришь, Семёныч? Нет, ты ошибаешься, в нашей деревне не пьют. У нас гулять любят.
– Что ни говори, мужики, а у нас хорошие люди живут в деревне, душевные. И жизнь хорошая была и есть, – сказал старик Мелентьев. – Если взять меня, я никогда не жаловался на свою жизнь. Войну прошёл, голод и холод, всё повидал, всё испытал. Всякое в жизни бывало, а не жаловался. И вот дожил до старости, смотрю на всех, и душа радуется, что вокруг меня люди хорошие. Ага… Вот взять тебя, Файку с Анисимом, даже взглянуть на нашего деда Кислоту – он ведь только с виду вредный. Вот подумайте, сколько всего у вас было в жизни, через какие препятствия прошли, что видели, с чем столкнулись, а сейчас сидите и радуетесь жизни. А почему? Да потому что вокруг люди хорошие, которые всегда на помощь придут. Ага… – он махнул рукой, обводя деревню, а потом ткнул пальцем вверх. – Придёт наше время, порог переступим и уйдём туда, где нас ждут мамки с папками и дедки с бабками. И такая дорога у всех. Ага… Жизнь похожа на нашу речку Говоруху: вода течёт, и наши годы идут, – старик Мелентьев посмотрел на Семёныча, словно в душу заглянул. – От истока до устья вода прошла и состарилась, а на её месте уже новая течёт. Так было всегда. Каждый день, каждую неделю, месяцы, годы – без конца.
Старик Мелентьев замолчал. Смотрел куда-то вдаль. И все сидели и молчали. Наверное, думали о своём, сокровенном, о судьбах, сплетающихся в один жизненный круг. И о речке Говорухе, которая пережила многих. И скольких ещё переживёт…
– Егорка, – донёсся голос деда Акима. – Егорушка, не уезжай. На кого же нас одних оставляешь? Вернись, внучек!
И так явственно, так близко, что Егор вздрогнул и, открыв глаза, с недоумением поглядел на старика и его попутчика, которые сидели наискосок от него на боковых местах и мирно разговаривали. Дед Аким приснился. Он не хотел, чтобы Егор уезжал. Всё уговаривал остаться, а Егор не послушался. В город поехал учиться и пропал на долгие годы…
