– Что говоришь? – встрепенулся Анисим и стащил с головы потёртую шапку – сразу бросилось в глаза его тёмное лицо и белая, даже какая-то голубоватая лысина. – А правда, Файка, истинная правда! Танька Ерохина намедни тобой интересовалась. К чему бы, а? По деревне слух прошёл, будто вас видели на бережку. Что там делали, а? Таньку уговаривал, да? – посмеиваясь, он покосился на Семёныча. – И Серовы с Нилиными спрашивают, и бабка Матрёна. А дед Кислота вообще проходу не даёт. Как встретит, так начинает про тебя расспрашивать. Видать, по нраву пришёлся. Всё нам рассказывает, как его от смерти спас, всю свою кровушку до последней капельки отдал и последнюю рубаху с себя снял. А мы, будто растерялись, заохали-заахали и палец о палец не ударили, чтобы деда Кислоту спасти. Ну, ему трудно угодить, не зря же прозвали так: Кислота, он и есть – Кислота…
Деда Митрича в деревне все называли Кислотой за его неспокойный, вредный и ехидный характер, за то, что влезал везде, где не нужно, что чихвостил любого, кто под руку попадётся, и всё с ехидцей. Всё норовил носом ткнуть да посильнее и поглубже, а если вставишь слово поперёк, жизни не даст, днём и ночью покоя не будет. Наверное, таких, как дед Кислота, в каждой деревне можно встретить. Семёныч познакомился с ним на речке, когда сидел в шалаше, а дед Митрич неподалёку траву косил. Видать, умаялся на жаре, солнце башку напекло. Ну и того, крутнулась коса в руках, и располосовал ногу почти до колена. Заблажил на весь берег, заматерился. Такие этажи выстраивал! Откуда слова находил! А Семёныч сидел в шалаше и не мог понять, что произошло. Думал, старик косу поломал, ну, в крайнем случае ногу подвернул или руку потянул, махая косой-то. Но потом почудилось, что дед Митрич голосом ослабел. Семёныч подошёл. Глядит, старик на траве валяется. Вокруг кровищи – ужас! Ну, Семёныч выдернул ремень, потуже перетянул ногу ему, рубаху разорвал, перемотал, а потом на спину взгромоздил старика и пустился в деревню. Пока добрался, тот уже в беспамятстве был. Машину подогнали, старика загрузили, и Семёныч стал подгонять шофёра, чтобы быстрее мчался. Добрались до больницы, дед совсем заплохел, еле дышал. И опять его подхватил на руки и быстрее к врачам. Да ещё пришлось кровь сдавать. Семёныч вышел из больницы и не удержался, прямо возле дверей в бессилии на землю так и сел. Голова закружилась. Потом врачи сказали: ещё бы чуточку позже приехали – и всё, старика бы не спасли.
С той поры дед Кислота называл Семёныча своим спасителем. Всем говорил, как тот его на горбе аж до самой больницы тащил, и отрезанную ногу в руках держал, и не отходил от него ни на шаг, дневал и ночевал на половичке возле кровати. И кормил его всякими фруктами заморскими, и даже заморское винцо приносил, чтобы кровь быстрее по жилам побегала. Семёныч хмыкал, слушая историю старика, обросшую небывалыми подробностями. Ладно, пусть говорит, что хочет, главное – успели спасти…
С той поры дед зачастил к нему. Так, словно случайно мимо проходил, заглянет, покурит на крылечке, невзначай забудет десяток яиц, баночку сметанки, а то шматок сала принесёт, а однажды приволок живого гуся, чтобы Семёныч его в город забрал, а там уж оприходовал. Хороший старик, душевный, только с виду ершистый.
– И бабу тебе найдём, – тоненько засмеялась Файка, шлёпая по своим бёдрам. Потом посерьёзнела. – Вон Танька Ерохина по тебе сохнет. Ага, так и стреляет глазками, когда приезжаешь. Хорошая баба, душевная, а живёт без мужика – это не годится. У каждой бабы должен быть мужик. Ага… Не боись, Семёныч, сосватаем! Ты же ещё не старый, так сказать. Вон какой здоровущий! Не дело, когда без семьи. Детишки нужны. Состряпаете. Состаришься, будет кому стакан воды подать, а то живёшь непонятно для чего. Слышь, Семёныч, а почему детей не народил? Здесь все свои люди, – так, словно невзначай, спросила Файка. – Признайся, может, у тебя того… – она кивнула на него и неопределённо махнула. – Ну, бывает же всякое в жизни, так сказать…
– Дура, что болтаешь-то! – рявкнул Анисим. – Постыдилась бы…
