Я все-таки читала ему вслух, и он задремал, до боли вцепившись ладонями в мое предплечье. А вечером вдруг сказал:
– Мне очень страшно.
Я склонила голову и легонько погладила его по руке.
– Мне очень страшно, что лис – это все, чем я был. И что без него я не нужен ни тебе, ни… никому. Что сейчас ты просто… помнишь мой запах.
– Ты пахнешь домом, – тихо сказала я.
Я не знала, что еще ему сказать.
И когда загневалась, ворочаясь под кожей, кровь, Арден заявил твердо:
– Я уеду.
Он действительно уехал. Пассажирские пароходы ходили по зиме с большими перерывами, и Арден решил отправиться поездом до моря и дальше по прибрежной трассе и К-5 в столицу.
Я не хотела, чтобы он уезжал. И вместе с тем мне и правда не хватало воздуха и остановиться на минутку, чтобы обдумать хоть что-нибудь.
Был солнечный, по-зимнему теплый день, и над городским вокзалом висела влажная сизая дымка. Электропоезд от магистрали задерживался; зал ожидания гомонил раздраженными пассажирами и неразборчивыми объявлениями по громкой связи.
Арден весь, кажется, облился туалетной водой, и от этого мне ужасно хотелось чихать, но я все равно цеплялась за него и касалась, касалась, касалась.
– Я обещал не искать встреч, – серьезно заявил он мне, когда голос крови нельзя уже было игнорировать. – Я так и сделаю. Но ты, если захочешь… позвони.
Он отдал мне рабочую визитку, и я так боялась ее потерять, что заучила, кажется, наизусть.
Все было сказано, и молчание выходило каким-то неловким и странным. Я все время пыталась придумать хоть что-нибудь, натыкалась на его мягкую улыбку – и замолкала.
Наконец подали поезд, и толпа хлынула потоком из огромных дверей на перрон, разделяясь на ручейки-вагоны.
–
–
Потом мы молчали, держась за руки, и наблюдали вместе, как вокзальные часы отмеряют оставшиеся нам минуты неслышным ходом огромных стрелок. Я смотрела нервно, как расходятся по купе люди, а Арден все стоял и стоял, улыбаясь моей тревоге; и лишь когда путевой в хвосте поезда взялся за красный флаг, неловко коснулся губами моей макушки и заскочил в вагон.
Поезд дунул в голубое зимнее небо серым дымом, заговорили железом колеса, и он уехал. А я осталась на перроне, унимать колотящееся сердце – и выбирать.
Мне понадобился год, чтобы убедить его попробовать.
Он отшучивался; резко менял тему; обижался; угрожал защекотать до припадка и сбросить с пирса в ночное море – но все было зря: я настаивала, и я настояла.
И вот теперь я стою у телефонной будки, чуть поодаль от шумной группы взволнованных родителей, зябко кутаюсь в шерстяной платок и стараюсь держать лицо. А Арден разувается, бросает сапоги среди сотен других сапог и поднимается по ступеням городского храма.
Там он оглядывается последний раз и неловко машет мне рукой.
Его рыжую косу видно издалека, а широкие двери распахнуты сегодня настежь, – и поэтому я вижу, как он кланяется гобеленам, пьет из медной чаши в руках Принцессы Полуночи и становится сотканным из звезд силуэтом.
Небо над нами горит тысячей цветных огней, и где-то там, среди воздушных призраков-зверей, бежит и его новая судьба.
Тогда, зимой, я прождала – как он и хотел – чуть больше месяца; но из них едва ли минуту верила, что это хоть что-то изменит. Может быть, у нас и получилось все глупо; может быть, я и бежала от него сама; может быть, это ввинтившийся в основание черепа запах, помутнение, порочная связь, – но он был частью моей дороги, и мое глупое сердце не хотело больше никого другого.
Над Огицем мягкой южной оттепелью завис коварный февраль, чтобы уже к утру заковать смягчившиеся сугробы в тяжелые ледяные панцири, а я вертела в руках визитку, толклась в длинной очереди перед кассой междугородней телефонии и нервно грызла губы.
Я позвоню ему, и скажу… что я ему скажу?
И что он ответит? И готова ли я услышать в его голосе скучающую вежливость вместо привычной мягкой усмешки? И хочу ли я знать, сколько было в моей глупой любви настоящего, а сколько – воли Полуночи?
Я разгрызла губу в кровь, сама на себя выругалась и только тогда заметила стоящий чуть в стороне стенд с открытками.
Выбрала самую дурацкую, с растиражированным видом на цветные лестницы Огица и пошлой пышной рамочкой вокруг фотографии. И написала:
А больше ничего не придумала.
Так и отправила: адрес, три слова и корреспондентский номер.
Я шла домой тогда веселая, легкая и почему-то улыбалась всякой встреченной капели, – хоть и знала, что уже через несколько часов она станет длинными, хрупкими сосульками, и на каждом доме будет висеть работник с ломом, а все тротуары будут усыпаны хрустким крошевом.
Это ведь прекрасная идея – отправить открытку! Почтовым классом пути до столицы ей – примерно пять дней и примерно столько же обратно. Всего лишь открытка; и если он не затруднится ответить, это тоже будет ответом, без натужного молчания и вымученных пожеланий дальнейшего счастья.
