В тот год он поймал мышь вдобавок к усыпленному артефактом медведю и так стал первым известным в истории троедушником. Барт был в совершенном восторге; Барт знал нужных людей, а нужные люди знали людей могущественных.
Так Вердал стал вдруг вхож в такие круги, о которых раньше только слышал, и те слова были сказаны шепотом.
Его пригласили в каменный зал под колдовскими замками Огица, где на стенах были нанесены знаки. Его представили таинственным людям, никогда не снимавшим масок; его сделали приближенным к тайне и по-своему великим.
«Каким ты хочешь видеть мир?» – спросили его.
«Я буду Большим Волком», – сказал Вердал, будто не поняв вопроса.
Вместо него говорил Барт: долго, пространно и сложными словами, что-то об уникальности предложения и послаблениях в цепях поставок. Кажется, они о чем-то торговались, почти как базарные бабы в дождливый день.
– Это не может быть Крысиный Король, – напряженно сказала Матильда. Она сложила руки так, чтобы цепляться пальцами за локти, и от напряжения лунки ногтей ее побелели. – Крысиного Короля никогда больше никто не ловил.
– Тш, – коротко бросила Летлима.
Вердал был не здесь: в его глазах бродил гулкий, пустой туман, за дымкой которого больше не было видно звезд. Он лежал на полу, как поверженный древний воин, запечатанный заклинаниями; под носом виднелась темная дорожка запекшейся крови; шрамы на лице казались размытыми, будто шов сварки на металле заполировали шлифовкой.
Он был – живой и успевший пожить, сросшийся со своей дрянной дорогой и уверенный в том, что она велика.
А Ара была прекрасна, будто Принцесса Полуночи. Ара была прекрасна, и ее дорога оборвалась. Фетира могла бы парить вольной летучей мышью, если бы безразличные руки не отправили ее на дно зимнего озера. Трис, может быть, позвонила бы Тридцатому, а Конрад взялся бы за ум, – и даже если бы у них вместе никогда не вышло никакой любви, у каждого из них в отдельности могло бы выйти хоть что-то.
И Арден…
Я запретила себе смотреть в ту сторону, и вместе с тем что-то во мне было настроено на него, как сломанный радиоприемник, не способный поменять частоту. Я не смотрела, но знала: Арден так и сидит на храмовой скамейке, прижимая к носу лед, быстро тающий и стекающий по татуировкам на руках вперемешку с кровью; его глаза сфокусированы на невидимой всем прочим точке; он весь застрял где-то
Я не выдержала и обернулась. И ровно в этот момент александритовый артефакт заискрил и вспыхнул, выбросив в воздух пыльное облачко остатков запертой в нем силы.
«Я буду Большим Волком», – повторил Вердал за обедом, который накрыли там же, в неуютном каменном зале.
«С чего ты это взял?» – лениво спросили его.
«Так сказала оракул».
Оракул, говорят, иногда ошибается. Так говорят; но никто и никогда не слышал ни о каких примерах. Оракул стара, оракул во много раз древнее Полуночи, оракул видела дикие Кланы, оракул знала мир до прихода Леса, оракул помогла вылупиться первому из лунных.
Слова оракула весят много больше обычных слов.
Вердал поехал к ней снова, вместе с молчаливым, все время улыбающимся незнакомцем. Они зашли в темную, пропахшую сгнившим прошлым пещеру, и спросили, можно ли верить тому пророчеству.
«Мои слова сбываются прямо сейчас», – каркающе сказала оракул.
И выставила вон наглецов, посмевших усомниться в ее предсказании.
В конце концов, мало кто видит Большого Волка. Многие мечтают об этом, но никто не встречал Большого Волка на сияющей дороге Охоты.
С ним пожелали встретиться вновь. Странные люди говорили, что мечтают увидеть Большого Волка на землях Кланов. Они сказали, что все их люди будут приближать этот великий день.
Потом один из них протянул руку и предложил вложить в нее странный артефакт, превращающий двоедушника в неуловимую тень. И Барт улыбался: это хорошая сделка. Но Вердал был параноик и не был готов ни расстаться с артефактом, ни даже показывать его в подробностях.
Дальше его речь опять спуталась, как будто он не мог вспомнить точно, откуда взялся этот мастер Роден и как вышло, что он привозил великолепные камни и сыпал странными идеями, а Вердал пробовал их кое-как за закрытыми дверями, пытаясь сохранить артефакт в каком-то подобии секрета.
– Наверное, они все-таки что-то разглядели, – недовольно бросил он.
С каждой неделей мастера как будто все меньше интересовало устройство артефакта, зато он взялся за эксперименты. Вердал скрывался от специально нанятых лис, заходил в полицейское управление неузнанным и забрал однажды из музея картину – просто снял ее и вынес перед невидящими глазами охраны.
Больше ни у кого артефакт не работал, и от этого Вердал обнаглел, а таинственные люди стали позволять ему разные вольности.
Правда, их теперь интересовали странные вещи, сложные и непонятные. Прятать зверя у обычных двоедушников так и не удалось, зато хладнокровным исследователям стало интересно другое: что будет, если все-таки очень постараться?
