— Понравилась? Могу телефончик дать. Только она на дому не принимает, ее выводить надо.
Костя отправился мыть посуду.
Плавная, прилизанно-красивая музыка успокаивала, но и она не могла увести от пережитого.
— Слушай, — Агафонов насилу дождался возможности продолжить разговор. — Что тебе перед ним шею гнуть?.. Не защитишься, что ли?
— Не лез бы не в свое, — оборвал Костя. Взяв со стола пачку пластинок, он стал устанавливать их на место, но вдруг повернулся. — Чего боюсь, спрашиваешь?.. Его-то я не боюсь, с ним у нас соглашение вполне джентльменское: я знаю, что мне от него надо, он знает, что может иметь от меня. А бояться, старичок, надо... Шпаны подростковой, например. Если встретят толпой в темноте — изувечат ни за что. Стадо людское; попадись под ноги — задавят. Кричи-не кричи, по живому пройдут. И еще... Сколько тебе лет-то?
— Как это сколько? С тобой вровень — тридцать шесть.
— Ну и что собираешься делать дальше?
— Мало ли... Дочку поднять еще надо...
— Дочку поднять, шкап купить... — Костя подсел на диван, от него пахнуло выпитым, стало заметно, что он захмелел. — Ровесников своих, старичок, бойся. Вот кого. Самые страшные люди те, кому сорок или около. Пацан по дури своей считает, что у него все впереди, старик притерся к тому, что имеет, а у сорокалетнего последний шанс... И мне свое взять надо... Успеть...
— Мало ты успел? Диссертацию заканчиваешь. — Агафонова несколько озадачила Костина откровенность. — А что еще надо?..
— Все! — Костя вскочил. — Все мне надо! Мир наш слоистый, как пирог... В осадок выпасть — раз плюнуть, а карабкаться — ногти пообломаешь. Одному бутылка «Агдама» — праздник, другому в «Жигулях» тесно. В один слой я влез, дальше грести надо... На второй день после свадьбы теща мне заявила: «Ты думай — Лида жить должна соответственно». Квартиру нам соорудила в соседнем подъезде... Ох и баба! Ей бы развернуться! Думать я, конечно, научился... И жить... Ты в ювелирном бывал когда?
— Что мне там делать?
— Тебе, конечно, нечего. Разве только накопишь пару сотен на стекляшку в золоте Катерине к совершеннолетию. Я как-то забрел к открытию, там перстенек выложили. С бриллиантом. Двадцать тысяч. Пока на цену глаза пялил, подошел дядя, положил на прилавок чек и опустил нежно завернутую коробочку в карман. Купил, как банку шпрот... Попробуй такого съешь... В «Жигулях» можно и в драпе ездить, но если парень крутит баранку «Мерседеса», то на нем и кожа японская, и «рэнглер» последний...
Костя сходил на кухню, принес бутылку пива.
— Как там баба моя?
— Лида? Нормально, да я почти у нее не бываю.
— Плохо, что нормально и плохо, что не бываешь. Да ладно. Мне, старик, думать надо, как в Москве зацепиться.
— Защититься, может, по лимиту пропишут.
— Нелюдь пусть ждет лимита... Прописка — не проблема. Сходи под венец и все. Ира и возьмет недорого за услугу...
— Как это — под венец? А Лида, Лешка?
— Пацана я обеспечу. Мне бы его забрать, чтобы без исполнительного. Такие бумаги не в почете...
— Вы что, разводитесь? — поняв, куда клонит Костя, спросил Агафонов.
— Разводитесь... Говоришь, как тетка... Думать надо... Старичок, я тут два года... все мы живые... Зацепку бы мне... Лидочка, она ведь ручная... Ты всегда ей нравился. Мог бы и на амбразуру для друга, а героизм, как известно, у нас без внимания не остается...
Агафонов не сразу и сообразил, что ему предлагают, а когда понял, похолодел. Тут же отбросил дурные подозрения: да ну, шутит Костик, друг детства...
Кончилась кассета, Костя встал поставить другую. Агафонов, подождав, когда он закончит возиться у магнитофона, поднялся:
— Пойду я... Мне добираться еще...
— Куда спешишь? Оставайся, места хватит.
— Да нет, пойду...
У порога Костя придержал за рукав:
— Не бери в голову... Шутка — понятие широкое. Ты загружаться в столице сильно будешь? Пакетец я хотел тебе подбросить. Не волнуйся, я тебя и к самолету доставлю, и за вес лишний заплачу. Прихватишь?
— Да, конечно.
Лифт вызывать Агафонов не стал. Мысли, которые крутились в голове, требовали, чтобы их меряли шагами.
Открыв дверь подъезда, он шагнул в темноту. На землю упал мелкий осенний дождь. Тонкая жесть палого тополиного листа, утром еще гремевшая на асфальте, раскисла и тянулась за ногами грязными, липкими лохмотьями...
Николай Михайлович Алексеев проснулся, как от толчка. Такое с ним последнее время случалось все чаще и чаще — засыпал быстро, как в яму проваливался, но потом сон сдувало. Мог проснуться и в два, и в три. Чем тише и глубже была ночь, тем обидней оказывалось вынужденное бодрствование. Из темноты возникали и лезли в голову мысли, они продолжали прожитый день, возвращали в дела и заботы по-хозяйски смело и напористо.
Алексеев скрывал свое состояние от жены, пытался незаметно принимать снотворное, но жена быстро догадалась о его ночных бдениях, поворчала, неодобрительно и в третьем лице поминая тех, кто сам свое здоровье губит.
— Беды себе захотел? Иди лучше на завод работать — смену кончил, станок остановил и свободен. Нельзя же так.
