Хозяйка теперь не улыбается — стала в дверях, за нами. Лицо скучное, нос еще больше выдался вперед — ну чистая щука!
— Вы, — говорит, — не смеете применять силу! Вам еще отвечать придется! Я этого так не оставлю. А вы, Валентин, — это она мужчине, — идите, мы с вами в другой раз договорим...
Валентин ухватил коричневую хозяйственную сумку — и к двери. А я говорю капитану: подержите-ка его, Павел Гордеевич, пусть с нами пока побудет.
Павел Гордеевич ему дорогу заступил — ваша, спрашивает, сумка? Поставьте-ка ее на пол, к стенке, а сами пока на диванчик присядьте. Вот так.
Милиционер, что с нами приехал, привел понятых — двух женщин, что сидели во дворе на лавочке. Села я за стол, достала постановление, объявила хозяйке: по уголовному делу о незаконном приобретении, хранении и сбыте наркотиков получена санкция прокурора на производство у вас, гражданка Шкоркина, обыска в целях изъятия наркотических веществ. Предлагаю выдать добровольно все, что есть.
У Шкоркиной щечки затряслись от гнева:
— Понятия не имею, о чем вы говорите. А еще женщина!
Пожимаю плечами — при чем тут женщина? Что за логика? Обернулась к капитану: ну, раз не хочет отдавать, будем искать сами.
Подняли диван — пусто; в шифоньере тоже ничего. Шкоркина смотрит безразлично, однако, чувствую: безразличие напускное, деланное. Капитан говорит: тут вроде искать негде, не в часах же настенных! Пойдем на кухню?
Глаза у щуки чуть блеснули...
— Нет, — отвечаю, — давайте еще поищем здесь, — и берусь за дверь балкона. И тут же слышу голос щуки:
— Отдам! Все отдам! Так и запишите: сама отдала!
Между внутренней и наружной балконными дверьми оказался большой целлофановый пакет, в нем серо-зеленый комковатый порошок. Килограмма три, не меньше... Беру пакет, иду к столу писать протокол. Вижу, мужчине, что сидит на диване, совсем не по себе. Ну, думаю, погоди, сейчас и до тебя доберемся...
Женщины-понятые чинно сидят у двери на стульях, перешептываются. Спрашиваю: вам что-то неясно, гражданки понятые?
Одна удивляется:
— Из-за этого порошка и весь сыр-бор, чего в нем страшного-то?
— Вот-вот, как раз из-за него, знаете, сколько от этого порошка выручки у вашей соседки?
Женщины переглядываются: какая же тут может быть корысть? Травка, должно быть лечебная, для страждущих.
— Страждущим — это точно. И по полста рублей за стакан, а в пакете таких стаканов тысячи на полторы... Так, — толкую, — Валентин? — И гляжу на задержанного мужчину.
Он молчит, только лицо пылает.
— Ладно, вынимайте, что у вас там в сумке. Кладите сюда, на стол!
Он нехотя достает пакет, тоже целлофановый, а в нем все тот же порошок. Не меньше килограмма.
— Это вы Шкоркиной принесли или у нее взяли? — спрашиваю.
— У нее взял...
— Расплатились?
— Расплатился наполовину, остальное в долг.
— После реализации?
Молчит.
— Сколько же отдали?
— Двести, столько же должен. Мне за опт скидка; сотнягу прибыли с нее, с тети Дуси, имею.
Женщины у двери пораженно ахают: а мы-то, дурехи несмышленые, думали...
Я оформила, какие нужно, бумаги, кивнула тете Дусе: собирайтесь, мол, поехали.
Та аж побелела:
— Куда? В милицию? Не поеду! Нет у вас таких прав! Из-за поганой травы — да чтобы в тюрьму? Не поеду!
Павел Гордеевич поворачивается к милиционеру:
— У вас где наручники?
Тетя Дуся вздрагивает: наручники? Изверги! Разве можно этак — с женщиной?
Павел Гордеич — спокойно так:
— А что же с вами делать, Евдокия Васильевна, если вы русских слов не понимаете? Еще и протокол оформим — сопротивление властям...
Она головой затрясла: нет, нет, не хочу такого позора! Во дворе соседей полно, все увидят...
— Тогда закрывайте квартиру и марш в машину!
Не знаю, почему, но я решила сначала допросить Валентина. По документам он оказался Михаилом, Михаилом Юрьевичем Пахомовым. Давно, после второй судимости вышел из колонии и твердо сказал себе: хватит жить дураком, надо завязывать. И точно — завязал. Женился на хорошей душевной женщине. У Пахомова оказались истинно золотые руки: он стал часовым мастером. Никто не может чинить японские часы «Сейко», а он может...
Сказал об этом с гордостью и улыбнулся криво, отвел глаза...
Пять лет назад с женой на мотоцикле попал в аварию. Сам-то выжил, а жена — нет... Три года жил один, потом познакомился с молоденькой... Ему под пятьдесят, ей — двадцать семь. Вот уж воистину — огонь, не женщина.
— Понимаете? — Он снова глянул на меня: — Чем такую удержишь? Что могу ей предложить, чтобы по сторонам не смотрела? С зарплаты часовщика не больно разбежишься...
— Понятно, — отвечаю, — на анаше, значит, решили подрабатывать.
Он вздыхает.
— Сколько же берете за стакан?
— Стаканами не продавал, закрутками только...
— Выходит, по рублю за грамм?
Он молча кивает, — и вдруг глаза его наполняются слезами. Нет, не часто видишь перед собой плачущего пятидесятилетнего мужчину!
