Он смотрел, как глаза его сына налились кровью, а руки, жестикулирующие и размахивающие в разные стороны, то и дело напрягались и расслаблялись одновременно. Всё это время Ашваттхама продолжал осыпать его упрёками и обвинять во лжи, подходя всё ближе и ближе. С каждым шагом, будь то окаменевший, брахман, между шоком и печалью из-за сказанных слов, всё сильнее ощущал чувство, в которое сам не мог поверить… страх перед собственным сыном. Чувство прошло по его тело мелкой дрожью, так же быстро, как и началось. Но удивление от осознания этого не сходило до сих пор.
– …Я верил в тебя, верил в твою силу! Я видел, как ты сражался на поле битвы, как огонь войны разгорался в твоих глазах. Но ты затушил его! И посмотри на себя сейчас. Ты слаб! Разве так должен выглядеть могущественный брахман? Я чудовище, монстр, которого ты должен судить, за содеянные злодеяния. Я…
Он не смог договорить. Тяжесть обиды замком сковало его грудь и дыхание тут же сбилось. Лишь звук похожий рычание напомнил пространство вокруг, пока пальцы скручивались в кулаках.
Ему было больно. Также больно, как и Дроне. Но не столько от услышанных слов и обид, сколько от вида собственного чада. Видеть его таким… непривычным для него самого, было чуждо. Он хотел попытаться как-либо помочь ему, сказать что-то в своё оправдание, защитить свой титул, но ничего из этого просто не могло сойти с его губ…
Протянув руки, лучник медленно обнял Ашваттхаму, к удивлению, последнего. Это было единственное, что немолодой учитель мог сделать. Эта была его кровь, его частица души. И видеть её страдания для него было невыносимо. Он хотел помочь ему, но… просто не знал как.
– Прости меня. Прости… за всё.
Лишь только сейчас, он почувствовал, как сильно дрожала земля под их ногами…
Глава 16.
…
Стоя на широком балконе второго этажа, выданного ему дома, Даниэль смотрел на распростёртую перед его взором картину подземного города. Ориентация дня и ночи размывались под толщами земли, даже наличие часов не помогало свыкнуться с постоянным ощущением бесконечной ночи. В каком-то роде, это только подчёркивало красоту и умиротворённость этого места. Будь он освещён дневным солнцем, его вид более бы напоминал древние, криво построенные или несуразные развалины. Скрывающая недостатки тень была немного лучше. Даже зная об этом факте, ничто не преуменьшало удивительное чувство покоя, витающее в этом прохладном, немного спёртом воздухе.
Поношенный костюм, лишь приблизительно казался белым. Грязь, пыль и пепел мало что оставили от технологического облачения. Не смотря на автоматическое охлаждение тела, пот всё ещё застаивался на теле Даниэля. Даже не смотря на подготовку и тренировки, в мыслях учёного всё ещё витали мечты о горячей ванне и тёплой постели. Воспоминания о доме и работе в лаборатории, приятным стуком сердца отзывались в его теле. Каждая маленькая деталь его обыденной жизни вдруг стала иметь смысл для него. Он скучал по гулу вентиляции в помещениях, треску люминесцентных ламп, знакомым лицам друзей и коллегам. Он скучал по тому спокойствию, которое толком не ценил.
Давнее желание быть подобным тем героям из книг, прочитанных им в детстве, столкнулось с реальностью трудностей проходимого пути. Частичка наивности в холодном и расчётливом уме сотрудника РИСИ сыграло свою роль в его жизни. Сны из детства сбылись не в том в виде, в котором он рисовал их раньше.
Если бы десять лет назад ему сказали, что его отправят в мертвую пустыню, где жестокий безумец наденет на его шею ошейник смерти, а по пятам за ним будет охотиться чудовище, способное разорвать претеританта на части, быть может все его мечты о героизме закончились в тот же момент. Но зная собственное упрямство, на вряд ли он прислушался бы к подобным речам. Никаким доводам не удалось затушить тот маленький, но яркий огонёк ребяческого героизма.
Может быть, именно поэтому он продолжает этот опасный путь? Может быть память об этих мечтах, о клятве самому себе приблизиться к образам тех великих персон, противостоящих судьбе в стародавние времена, даёт ему стимул противостоять ей в новом, современном мире. Стать героем не ради славы или почёта, а чтобы доказать в первую очередь самому себе, что люди обычные, слабые ещё способны на подвиги, способны оставаться сильными духом.
Преданность себе, взывающая как гордость, так и отчаянье. Осознание этого вкупе с трудностями на его пути, вызывали улыбку почти ребяческую на губах уже взрослого учёного. А с губ с поэтической грацией, незаметно для самого себя слетело слово, странным образом связанное со всеми этими мыслями:
– Данте. – почти шёпотом проговорил он.
Вергилий. Человек с холодным сердцем, умом преступного гения и помыслами столь же туманным, сколь и пугающими, не смотря на все те возникшие странности, назвал себя именно этим именем. Сколько Даниэль не пытался понять мотивы обладателя этого таинственного голоса из динамика, сравнение с комедией Данте Алигьери, никак не выходило у него из головы.