Будучи человеком читающим, он помнил множество историй, в которых герою предстояло пройти тяжёлый путь, дорогу определяющую его судьбу или даже судьбу чего-то большего. И на протяжении истории, героя обучала некая мудрая фигура – наставник. Помогая советами или упрёками, он таким образом, приводил героя к его цели.
Вергилий, римский поэт, посланный Беатриче, возлюбленной Данте, дабы проводить её суженного сквозь Ад и Чистилище, прямиком к вратам Рая. В этой поэме, образ Вергилия также был представлен в качестве соратника и учителя для молодого Данте, наглядно показывая ужасы грехопадения. Таким образом, он становился важной фигурой всего повествования, если не вторым действующим лицом.
Старик же, приказывающий ему через микрофон, был мало похож на наставника или тем более соратника, которому бы Даниэль доверил свою жизнь, несмотря на то что фактически она и так находится в его руках. Угрозы и принуждение в купе с садистским обращением с человеческой жизнью, никак не могли соответствовать образу Вергилия, заложенного в «Божественной Комедии».
Мысль о том, что этот мужчина на самом деле является претеритантом, проекцией души непосредственно самого римского поэта, сразу же отпадала. Обучение оных современным технологиям являлось крайне непросто задачей, а изменение характера, тем более было невозможно.
И всё же для него, это было уместной аналогией. Где мудрый Вергилий ввёл неумелого Данте сквозь Геенну Огненную. Единственное сходство состояло в том, что место, по которому ступали мозолистые ноги Вестерфозе, было слишком идентично той самой Геенне, с одной лишь разницей – здесь нет даже грешников. Настолько пустой и мёртвый мир, что одно пребывание здесь сравни вечности мученичества в одиночестве…
Одиночество. То чувство, что преследовало Даниэля с самого начала его пути и только усугубилось после смерти Айзека. Даже не смотря на присутствие здесь такого великого героя, как Дрона, ощущение пустоты как внутренней, так и внешней, никуда не уходило. Это было похоже на кошмар, приснившийся в детстве, как самым главным страхом было остаться одному наедине с огромным пустым миром.
Придя же в чудный подземный город, томящийся под останками былой цивилизации, носящим имя древней минувшей империи он увидел здесь людей, живых и дышащих. Печальная ирония – два мёртвых мира стоят один на другом, меж которых вынужден доживать остатки своих жизней, заменяя свою разбитую душу новой реальностью, такой лучшей и полной надежды, что кажется слишком нереальным для всего этого.
И посреди всего этого ужаса находится Даниэль, пришедший сюда из иной вселенной, с иными мыслями с иными целями, чем те, что есть у желающих здесь людей. Он чужой. Он никогда не сможет стать одним из них, никогда не сможет по-настоящему понять их, никогда не сможет найти здесь свой покой. Среди всей это благодати, ему не суждено найти своё место. Холодный долг, не связанный с приказами Вергилия, был для него настоящей честью. Ответственность перед столь многим также пугала его, как и заставляла идти дальше. Остановиться здесь, означало предать людей, верящих в него, и что не менее важное себя.
Его усталые глаза опустились к тихо трескающим углям в чаше с огнём, пепел с которых, не уносимый отсевающим ветром оседал по краям, оставляя бледный серый налёт на гладкой бронзе. Колыхающиеся языки пламени странным образом успокаивали бурный поток мыслей учёного, успокаивая как ребёнка. Приятная меланхолия витала в воздухе наравне с ароматами благовоний и пряных трав.
Вся атмосфера спокойствия вкупе с тем количеством выпитого алкоголя, ранее привело Даниэля к мысли, которую в более трезвом состоянии, он бы посчитал абсурдной. Руки без лишних мыслей потянулись к микрофону, приблизив его к губам.
– Ты слышишь меня, Вергилий?
Он слышал. Даниэль знал это. Динамик работал всё время. Ему нужно было слышать каждое слово, контролировать каждое действие.
Это произошло неожиданно, даже когда учёный на мгновение задумался о своих действиях. Чего он хотел от него? Был ли он настолько смел, чтобы просто поговорить? Голос по ту сторону микрофона принадлежал всё же человеку сведущему о всём том ужасе, что удалось лицезреть Вестерфозе. Он знал как о РИСИ, так и о претеритантах, не исключая Точку, само собой. Каким бы смешным и абсурдным не казалось подобное умозаключение, но данный момент это была единственная личность, с которой Даниэль мог поговорить, не опасаясь непонимания.
Он был неприятен, и по меньшей мере отвратителен молодому члену Института, но по иронии судьбы в данный момент их судьбы странным образом зависели друг от друга.
Может быть страх перед угрозой мучительной смерти, ранее сковывающий его крепче любой цепи, более не переставал быть для Даниэля чем-то настолько важным в обращении с этой персоной? Это было опасное суждение. Ещё один его самоуверенный шаг и угроза может стать более чем реальной. Круговорот подобных мыслей недостаточно долго пробыл в голове, чтобы предостеречь от риска.