Пат Ольховский... Он очень изменился в сравнении с тем, как Алекс запомнил его – мальчишеская мягкость черт исчезла, линия челюсти стала четкой, как на набросках Родена, и все черты словно определились, обозначились.
- Я сейчас, – бросил Алекс и кинулся вслед за Патом. Его удалось нагнать только за углом, на поперечной улице.
- Привет! Не узнал? – Только бы зацепить, прекратить этот его бег! Пат остановился с выражением мученика – и Алекс обругал себя за легкомысленный тон.
- Узнал...
- Пат... я тоже... – он хотел сказать “приходил узнать о Дарье Александровне”, но слова застряли в горле. Пат со сверхъестественным спокойствием осмотрел его с ног до головы, и Алекс, собрав все силы, спросил: – Как она?
- Меня не пустили. Восстановительный период, сказали, – голос Пата был прежним, глуховатым и чуть в нос. Переломавшийся юношеский баритон. Но взгляд смягчился. Сами того не заметив, оба зашагали по улице, держась рядом и попадая в ногу.
- Я приехал... – тут Алекс подумал, что о том, что его пригласили в связи с расследованием, говорить не стоит. – Я приехал, собственно, снова к вам с бабушкой. В связи с той статуей. Посмотреть, поизучать... Многое осталось непонятным. Ты тогда говорил о Фетисове, скульпторе... – он вспомнил обрывок Жоркиного разговора – скульптор-то и был главным подозреваемым в покушении на Дарью Александровну.
Но Пат словно и не расслышал слова “скульптор” – он заговорил о статуе и об удивительном открытии, которое “они с Женей” сделали – под бетоном оказался мрамор, совершенно не поврежденный. Неожиданно для себя Алекс почувствовал легкий укол неудовольствия, услышав это “мы с Женей”. Еще неожиданнее была мысль о том, как вырос Пат и что из неуклюжего “пятиногого щенка”, как один их преподаватель называл подростков, стал взрослым юношей. Черт бы тебя, Куретовский, оборвал себя Алекс – а если бы на месте Пата была какая-нибудь... Патриция, ты бы тоже думал о том, как она повзрослела?
Потом Пат словно спохватился и оборвал себя.
- Фетисов разбил статую, – мрачно произнес он. – Как раз перед нападением на бабушку.
Они уже подошли к домику Ольховских; Алекс вспомнил, как Дарья Александровна невесело шутила – ее сгинувшему в лагере отцу, должно быть, отрадно видеть оттуда (она указывала взглядом вверх), что у дочери теперь есть дом и что старое родовое гнездо также вернулось под руку Ольховских.
- Ладно, я пошел, – как-то очень поспешно сказал Пат. Во взгляде, который он бросил на дом, Алекс уловил нечто опасливое.
- Я перезвоню тебе вечером? – и, поняв, что нужно чем-то обосновать это “позвоню”, Алекс быстро добавил: – Может, Дарья Александровна придет в себя. Или... вдруг тебе что-то понадобится? Вот... – он вытащил телефон, и Пат тут же вытащил свой. Наверное, так ковбои выдергивают из кобуры свои верные “кольты” и “смир-вессоны”...
- Позвони... те, – вдруг сказал Пат, уже повернувшись идти к дому. Это “-те” было почти не слышным.
Лайос... давно его не называли детским прозвищем... “Оставайся тут. Я вернусь так скоро, как смогу”. Пришлось остаться. Да и не очень хотелось идти к людям. Особенно после страшного разочарования, постигшего его вчера.
Что заставляло его думать, что его второе “я”, его ближний – и друг, и брат, и возлюбленный, – узнает его? Признает? Или, признав, сохранит то, что было между ними? Глупая самонадеянность, гордыня, в которой его упрекали и хитрец, и царь, и враги – она всему виной.
Он изменился; теперь он моложе самого Лайоса, теперь он – юноша, уже переступивший границу детства, но едва успевший встать на порог мужества. Такой же, каким был сам Лайос, когда они встретились по-настоящему, после годов учения. Время, проведенное в горах, сделало Лайоса дичком, он чувствовал себя неловко в отцовской зале, мучительно краснел и мечтал вернуться в горные леса Пилио, к живущим там мудрецам, умевшим равно искусно играть на лире и врачевать, владеть оружием и оборачиваться в птиц или коней. Объявившиеся во дворце старший брат и сестра, казалось, насмешливо улыбаются, видя его неловкость.
И вот тогда отец приказал... Эти выскопарные речи помнились как сейчас – “Ты возрос в моем доме, Клеос, ты стал мудр не по годам и силен. И в совете, и на поле брани ты отличен. Будь же теперь верным спутником моему младшему сыну”. Младшему... раньше Лайос назывался единственным. Брата вызвали, верно, после того, как стало известно о пророчестве. Брат, по-видимому, занял его место. И это было понятно – ему, который сам выбрал краткую жизнь, не быть царем. А отцу нужет наследник, нужен тот, кто примет царство в крепкие руки. Таковым вполне мог стать брат. Это было справедливо и разумно. Да и братову мать, Многим Одаренную, как называли ее, отец, по-видимому, любит. В отличие от его, Лайоса, матери, которая ни царицей, ни женой, ни даже просто человеком не была и быть не могла.
