... Движение на улице. Лайос, не задумываясь, отскочил внутрь, став так, чтобы его не было видно снаружи. По улице не спеша шли двое; в одном Лайос сразу узнал его... того, кем стал здесь Клеос. С ним рядом шел высокий молодой мужчина со светло-золотистыми волосами, внимательно слушавший то, что говорил Клеос. И ничего больше – они просто медленно шли по улице, и светловолосый слушал Клеоса. Ничего больше. Но Лайоса больно и яростно пронзило то несомненное “вместе”, которое объединяло юношу и мужчину. Может быть, они и сами пока не подозревали об этом “вместе”, может, знал это лишь один из них – но огонечек, еще тихий, еще неяркий, робкий, трепетал, согревая их обоих.
Войдя в дом, Женя еще из прихожей услышала спорящие голоса.
- ...И по-твоему это нормально, дорогая сестрица?
Судя по язвительным интонациям, дядя Вова уже напился утреннего кофею, как он всегда говорил, и обрел силы и задор для спора. Положение его было тем более выгодным, что мама, одновременно собирая завтрак и собираясь на работу, не могла хорошенько собраться ответить ему.
- Если бы хоть отец ее тут был, мужская рука. Нормальная мужская рука в семье, – завел дядя старую песню. – Кленя, а что это за кофе у нас сегодня? Помои.
- Лаваццо вчера кончился, – холодно ответил мамин голос.
- В этом доме даже нормальное кофе не выпьешь.
Маму надо было спасать. Женя рывком распахнула дверь на веранду и быстро прошла к столу.
- Правильно, дядя Вова, – громко и смело проговорила она. – А то ведь ни одного нормального мужчины у нас в семье. Одна мама. “Я и лошадь, я и бык, я и баба, и мужик”. Правда?
Дядя, будто поперхнувшись словами, уставился на нее.
- Евгения, что за тон? – прикрикнула мама. – Извинись немедленно!
- Доброе утро, мамочка, – Женя подошла к матери и обняла ее, склонив голову на плечо. “Все хорошо?” – спросил мамин взгляд. Женя в ответ опустила ресницы – “Все в порядке”. – Я извиняюсь, но не изменяюсь, – адресовала она дяде. – И кофе все-так он, а не оно.
“Нормальный мужчина бы никогда не стал сидеть на шее женщины, – сказала себе Женя, игнорируя взгляд дяди, наливая себе кофе и добавляя молока. – Вместо того, чтобы требовать кофе получше, пошел бы и сам купил. Вместо того, чтобы жаловаться, что его все недооценивают, и менять работу за работой...” Дальше не придумывалось. Женя отчетливо вспомнила себя, семилетнюю, маленькую комнатку в столичной квартире, запах тушеной капусты. В кастрюлю капусты мелко резались две сосиски, и все это называлось мясным блюдом, к которому полагался гарнир. “Кормим будущее”, – говорил папа, радостно наваливая себе гору капусты с сосисками. Папа был страшно талантливым и неуживчивым, как все таланты – так, по крайней мере, говорили приходящие к ним в гости бородачи в растянутых свитерах. И папа радостно соглашался. И Женька-маленькая тоже радостно соглашалась – так упоительно-забавно было листать книги, которые приносили папа и дядя Вова, с диковинными черно-белыми иллюстрациями, сделанными словно тоненькими черненькими штришками. “Гравюра” – говорил о них дядя Вова. Приносились также кипы исписанной бумаги, на обороте которой Жене дозволялось рисовать. Это и было то самое будущее.
Закончилось все одним мокрым осенним вечером. Папа ввалился промокший насквозь и счастливый. Из крохотной прихожей донесся его громкий сочный баритон – “Кленя, чудом оторвал, чудом! Все десять томов!” Что-то тихо ответила мама, но папа перебил ее “Да не городи ерунды, не пропадем. Чай, не последние деньги”. В чуть повысившемся голосе мамы проскользнули слова “квартплата... моя премия”, но папа снова перебил ее “Кленя, не будь мещанкой!” Мама вернулась в комнату с опустевшим лицом. “Одевайся, солнышко”, – коротко сказала она. И Женя поняла, что произошло что-то настолько страшное, что мама даже боится дать ему название.
Уже очень-очень потом и не от мамы Женя узнала всю подноготную. Причиной вечных сосисок с капустой, Жениных платьев, перешитых из маминых или подареных – отданых – сердобольными родственниками и знакомым, в том, что жили они на одну мамину зарплату. Папа же все то, что зарабатывал, тратил на книги, на старинные приборы, на друзей. Твой папа святой человек, говорил Жене дядя Вова. И Женя была возмущена – почему же тогда она не с ним?
- Он неплохой человек, – сказала мама, когда Женя выложила ей все. – Но я так больше не мог-ла!
В мамином горле с каждым слогом будто переворачивалось большое яблоко. И Женя решила ничего не говорить маме о том, что собиралась сделать.
Каждый шаг по ступенькам старого-престарого дома, по лестнице к их прежней квартире врезался в ее память – вот на этой ступеньке выщербленка в форме буквы У, а на этой пятно краски, похожее на чье-то злобное лицо... Дверь Жене открыл незнакомый молодой человек и, услышав имя папы, крикнул куда-то в плавающий сигаретный дым: “Валерьич, к тебе тут барышня!”
