- Надо веревку! – слышит Женя. Песок держит ее ступни, будто сильные руки сомкнулись на щиколотках. Не двигаться. Почти не дышать.
- Тебя самого затянет... Веревку надо.
- Стой на месте! Не шевелись!
Женя видит, как Ахилл осторожно сползает с обрыва и ступает босой ногой на песок. Он почти скользит, Жене даже кажется, что его ступни не касаются песка. Шаг... еще шаг – легкий, Ахилл скользит по поверхности, и Жене кажется, что его тело не имеет веса, так легко он скользит...
Фетисов натужно воет, и песок скрывает его страшно искаженное лицо, вытаращенные, едва не вылезшие из орбит побелевшие глаза и раззявленный в вопле рот. Женя пытается не смотреть туда, но от последнего, уже почти из-под земли, высокого визга вздрагивает. И ее дрожь будто передается Ахиллу – он оступается, и его немедленно засасывает по колено. Но он уже так близко, руку протянуть, коснуться пальцами пальцев.
- Женя... – Ахилл впервые называл ее этим именем. “Женя” – тихо, почти шепотом, чтоб не двинулся коварный песок под ногами.
Собственное имя бьется в такт шагам – Клеопатра... Клеопатра... Она сперва идет, а потом бежит – так как и в юности не бегала, легко, будто ноги сами несут ее. Несут легко и так безнадежно. Она захлебывается воздухом, дождем, падает, поднимается.
Эти люди, мужчины, сильные и такие уверенные, сказали, что все будет хорошо. И как она могла хоть на миг поверить им?
Еще вот только-только – она шла со спокойной надеждой, а сейчас всею собой знает, что от надежды ее остается все меньше. А страх прибывает, как прибывает дождевая вода...
Дочь... доченька... потеряв тебя, она как птица, потерявшая птенца, будет осуждена глядеть на опустевшее гнездо. Одиноко глядеть, одиноко плакать и вспоминать...
Клеопатре все страшнее, и бежит она, то ли стремясь догнать, найти, спасти дочь, то ли сама спасаясь от своего же собственного страха.
Бог, боги – как может она верить, молиться им, если он, они отбирают у нее дочь!
“Какие боги? Какие молитвы? Я схожу с ума...” Она никогда не верила ни в каких богов. Это дождь вокруг – или это дрожит безветренный зной? Тот зной, который царил и в Н., вот только вчера... Жара и скрип повозок по красной земле, запах кожи, пота и металла. И безнадежности. Каменные ступени, по которым от нее уходит дочь, уходит поднимаясь к пылающему равнодушному небу.
Клеопатра отчаянно мотает головой и бросается бежать дальше – пусть разорвется ее сердце, пусть... она должна бежать!
- Женя... давай руки. Влезешь мне на плечи... успеешь влезть... выпрыгнуть на берег... Тут близко.
Песок, словно сильные руки, держит ступни и щиколотки. Не шевелиться. Почти не дышать. Одними губами:
- А ты?
От ее ли голоса, или от какого-то неуловимого движения что-то булькает под ногами, и Женя тоже проваливается почти по колено. Инстинктивно выбрасывает руку, хватаясь за запястье Ахилла. Его рука немедленно клещами смыкается на ее предплечье. А серые глаза облегченно улыбаются. Теперь не разорвать, думает Женя. Может, так оно и должно было быть... с самого начала. Еще с того самого начала, когда он заступил дорогу воинам, пришедшим забрать ее к жертвеннику.
- Ну же!
Ахилл дергает ее за руку так, что едва не вырывает из плеча. И Женя вытягивает вторую руку, чувствуя, как страшная хватка песка ослабляется. Ахилл откидывается на спину и снова с силой тянет, наверх, на себя, выволакивая ее и погружаясь сам. На миг ее лицо оказывается совсем близко к его лицу – глаза в глаза, карий бархат в смертную водную прозрачную глубину.
Он выталкивает ее с такой силой, что, кажется, она может взлететь над смертельной песчаной ямой... Но словно застит ему глаза – Женя летит чуть в сторону от берега, не по кратчайшей, а вкось. И падает с размаху в песок, и песок, будто живое злобное существо, мгновенно втягивает ее худенькое тело. Последнее, что она видит – смыкающееся серое, желтое месиво, которое скрывает дымно-серое дождевое небо, последнее, что слышит – отчаянный, срывающийся крик матери...
====== Эпилог ======
Пат сонно заморгал, потянулся к занавеске, из-за которой брызгалось солнце. Утро началось как и всегда – с бабушкиного бодрого пения и шкворчания утренних оладьев.
- Вставай, поднимайся, рабочий народ! – в комнату заглянула бабушка. От изумления Пат сел на кровати.
- Тебя уже выписали, ба?
Бабушка подошла к его кровати и положила руку на лоб.
- Жара нет, – констатировала она. И Пат устыдился – и правда, чего это он? Откуда могли бабушку выписать, если сегодня должен был приехать аспирант из столичного университета.
- Сегодня у нас гости, молодой человек, не забудь, – сказала бабушка за завтраком.
- Алекс приезжает, – тихо, самому себе проговорил Пат, намазывая оладью вареньем.
- Не Алекс, а Александр, – строго поправила бабушка. – Что за фамильярность? А во-вторых, его я в виду не имею, Петр.
“Петр... Почему вдруг Петр?”
- Патрокл или Пат, – поправил он.
Бабушка сдвинула очки на лоб, что было у нее признаком душевного волнения, и воззрилась на внука.
- С чего это ты вдруг решил называться именем античного героя?
