Алексу кросс никогда не давался. А уж теперь, после их с Патом забега к трем сходящимся тропинкам, после того, как они одолели истуканов... Алексу казалось, что сердце его сию секунду выскочит откуда-то через горло или вовсе разорвется.
- Ал... – Вольман, похоже, понял его состояние, – как ты это сообразил?..
Можно чуть-чуть сбавить темп. Пат, сейчас их собака ищейка, тоже, видать, нуждался в небольшой передышке. Как и Корибанов, и сержант.
- У каждого ритуала есть открытие и закрытие, – едва переводя дух, переходя с бега на легкую трусцу, пропыхтел Алекс. – Иначе говоря, голова и хвост дракона. Помнишь, я говорил тебе о жертвоприношении. Очевидно, кровью несчастных собачек Фетисов и оживил своих истуканов – это была голова дракона, то, ради чего и проводился ритуал. Но зола, сожженный прах жертв также является честью ритуала. Который может обратить его вспять.
- Ну что ж, подытожим, – снова влезая в шкуру следака, сказал Вольман. Он подладился под темп Алекса без труда, и Куретовский хорошо понимал, что щуплый с виду Жорка намного выносливее его самого. – Была статуя. В статую влюбился некий Александр Ольховский, – Вольман выразительно взглянул на Пата, – отчего и наложил на себя руки. Далее некто эту статую захаранивает...
- Возможно, по приказу матери того, старинного Ольховского, – вставил Алекс.
- Возможно. Захаранивает на много-много лет. Извлекает ее из-под земли Фетисов, наш неудовлетворенный гений...
- Сооружает бетонную одежку, присобачивает плакальщицу и посылает на конкурс.
- С конкурсом не выгорает – кстати, зря, этот гранитный атакующий монстр, что стоит в вашем парке, выглядит чудовищно, – заметил Вольман. Алекс продолжил: – Плакальщицу дезавуируют...
- Алиса, не говори слова только потому, что они красивые и длинные, – пробормотал явно наглеющий Пат. Он не отрывал взгляда от пыльной дороги. Алекс помимо воли улыбнулся.
- Согласен, слово не совсем удачное. Разбивают.
- Разбивают, а то, что осталось, заточают в музейный подвал. Где со временем его обнаруживают некие достойные молодые люди, – Вольман мотнул головой в сторону Пата. – Но еще до этого господин Фетисов, мучимый творческими порывами, решает потягаться с неведомыми творцами статуи и делает свою, по образу и подобию так сказать... – Вольман задумался. – А вот дальше начинается чертовщина.
- Она же и продолжается, – пробормотал Алекс. – Что там видно, Патрокл?
- Озеро... они на берегу сухого озера!.. – И юношей словно выстрелили из рогатки – он почти с места рванул вперед таким темпом, что сразу оказался далеко впереди. И этим подхлестнул остальных. Даже вымотанный забегами Алекс, стиснув зубы, ускорился – Пат добежит скорее всех, Пат будет там один! И ужас от этой мысли словно вдохнул в него новые силы.
Каменному не хватало скорости, но удары его были сокрушительны. Все труднее было уходить от них, все безнадежнее казался бой. Силы иссякали, уходили как вода в песок. Вода... губы пересохли, хотя бы глоток воды!
И это пришло само, родилось в нем – давно забытое, высушенное было, вытравленное временем... временами. Он с силой оттолкнул противника, на мгновение поднял голову к набирающему жаркую голубизну небу. Небо было иссушенным, таким же иссушенным, как земля, без капли влаги. Тогда он воззвал к стихии, не знающей удержу, не знающей пощады, сильной и в рождении, и в смерти. Той, которая была колыбелью всего живого – и которая породила его мать.
И в ответ на его призыв накалившийся уже солнцем воздух вздрогнул. Он снова бросился в бой и не видел, как на урезе неба заклубились тучи, вспенились, как хребты высоких волн, и даже ударившее жгучее солнце не смогло помешать им. Тучи вспухали, как надутые спелым ветром паруса кораблей, росли и раздувались, наступали на синеву неба.
Но ни он, ни его противник не видели этого – бой поглотил их, закружил, обеспамятел.
- Акхелайо-о-о-с!
Отзвук голоса – любимого, родного, который он сразу узнал – отдался в ушах призывом боевой трубы. И, навалившись, он всей силой, – и своей, и той, что вливалась в него со стремительно темневшего неба, из клубящихся туч, – прижал своего каменного двойника к сухой земле. Он не обращал внимания на удары каменных кулаков и локтей, на пинки, почти не чувствовал боли, не слышал тонко завывшего человечка, который и кинул каменного в бой – он все давил и давил, вжимая статую в землю, ощущая, как что-то жгучее перетекает из камня в его тело, делая сильнее и сильнее. Давил и давил. Пока не почувствовал, что каменное существо под ним словно окоченело. И замерло – безжизненное, бесполезное. Мертвое.
